Страница 144 из 370
Чемезов радостно вышел на морозный воздух. Ольга, как артистка, не удовлетворила его сегодня даже в последней сцене, хотя провела ее с потрясающим реализмом; но реализм этот был ему почему-то неприятен. Она была такая большая, истинная артистка, что могла обходиться и без него, или, вернее сказать, должна была художественно маскировать его силою своего прекрасного таланта.
Он думал это, поджидая ее у подъезда, и желание видеть ее живой, здоровой и счастливой все усиливалось в нем.
Через несколько минут ее фигура, закутанная в шубу и платок, показалась в низеньком «актерском» подъезде.
Они сразу увидели и узнали друг друга, и она прямо с улыбкой пошла к нему навстречу и, чему-то весело засмеявшись, взяла его под руку так просто и спокойно, точно была уверена, что найдет его здесь.
– И это… и это я знала! – сказала она, радостно улыбаясь ему.
Он ничего не ответил и только крепче прижал к себе ее руку, сильно, по-мужски, опиравшуюся на него.
Она была без шляпы, с головой, покрытой просто мягким белым платком, и блестящий, крепкий снежок, крутившийся в воздухе, падал на ее пушистые, чуть-чуть развевавшиеся волосы, блестя в них алмазными искорками.
– Я провожу вас, – сказал он ей тихо, но она крепко, точно удерживая, прижала к себе его руку.
– Нет, зайдите, пожалуйста… мама будет так рада… Я рассказала ей про нашу встречу в Петербурге, и она очень обрадовалась. Нет, зайдем, хорошо?
Он молча кивнул ей головой и пошел рядом с ней, почти ничего не говоря и только радостно ощущая подле себя ее милое присутствие.
На душе его было как-то странно, но хорошо, и ему хотелось молчать, внутренне наслаждаясь и созерцая это прекрасное новое чувство, которое озаряло и согревало его какими-то теплыми, светлыми лучами. Ему было жаль говорить и разрушать его сладкое очарование словами.
Зато Ольга была вся – жизнь и вдохновение. Она говорила, говорила без умолку; глаза ее блистали, щеки горели, она поминутно чему-то весело смеялась и вся была в таком нервном, порывистом возбуждении, от которого каждый звук в ее голосе и каждая жилка на лице, казалось, трепетали жизнью и радостью.
Чемезов почти не различал слов того, что она говорила ему, с наслаждением только прислушиваясь к ее молодому, ликующему голосу, звучавшему подле него как прекрасная музыка, певшая гимн радости, счастью и любви…
Ему хотелось бы идти так, рука об руку с нею, слушая эту радостную музыку, еще долго и долго, и его невольно огорчило, когда чрез несколько минут они подошли к какому-то дому, и он вдруг узнал этот дом, когда-то так хорошо знакомый ему.
На минуту они остановились пред подъездом, и Ольга, выпустив его руку, спешила что-то досказать ему, видимо, желея и не решаясь, так же, как и он, войти в этот подъезд; но вдруг, не досказав еще до конца какой-то фразы, снова взяла его под руку и повернула назад.
– Тут можно обойти кругом, – сказала она, прерывая на мгновение сама себя.
И они пошли опять. Улицы были уже почти пусты, лишь редкие прохожие попадались им навстречу, и, близко прижавшись друг к другу, они шли совсем одни; только снег, чистый и пушистый, заново выпавший вечером, поскрипывал под их ногами, да небо, все усеянное яркими зимними звездами, синело где-то высоко и торжественно над ними.
И все это старое, вечное, привычное, почти незамечаемое прежде, казалось Чемезову теперь как бы тоже вдруг обновленным, сияющим и как-то особенно прекрасным…