Артистка

Глафира Львовна была крупная, несколько полная блондинка, совсем не похожая на младшую сестру. Трудно было сказать на вид, сколько ей лет; это был один из тех типов, которым с одинаковым успехом можно дать и двадцать пять, и тридцать пять. Но к ней шла ее солидность и некоторая чопорность, и с годами она скорее похорошела, чем подурнела. Черты лица ее были крупны и несколько мясисты, но довольно правильны, и смягчались прекрасным цветом лица.

По странной случайности, которая, впрочем, нередко встречается между супругами, она имела заметное сходство с мужем, не только в манерах, но и в лице, и в фигуре.

Муж был также высок ростом и представителен. Некоторая сутуловатость и даже дубоватость фигуры скрадывались полными собственного достоинства манерами, придававшими всей его особе нечто внушительное и солидное. Он также был блондин и такой светлый, что издали его можно было принять за седого; он тщательно брил усы и носил только длинные, жестковатые на вид бакенбарды.

Чемезову очень хотелось, чтобы Глафира пригласила его к себе и тем дала бы случай увидеть Ольгу вблизи, и он незаметно старался навести ее на эту мысль.

– Нет, – сказала Глафира Львовна, отвечая на его вопрос – не у них ли остановилась Ольга? – Она всегда в «Европейской» гостинице останавливается. От нас ей очень далеко в театр, – прибавила она, как бы слегка оправдываясь.

Поговорив еще немного, Аркадий Петрович и Илья Егорович вышли, а Чемезов нарочно остался дольше.

– Если вы желаете повидаться с Ольгой Львовной, – предложил со своей деревянной любезностью Петр Георгиевич, имевший на Чемезова кое-какие виды, – то завтра мы даем маленький семейный обед, на котором будет и она, и нам с женой будет очень приятно, если и вы доставите нам удовольствие пожаловать к нам завтра откушать.

Глафира Львовна любезно подтвердила, что это действительно будет им очень приятно, и Чемезов охотно обещал, и, очень довольный, он поспешил вернуться в ложу.

VII

Аркадий Петрович был прав, утверждая, что лучший акт в «Марии Стюарт» у Леонтьевой все-таки третий.

Действительно, когда занавес снова поднялся, Леонтьева выбежала так легко и радостно, что в ее нервно оживившейся и точно помолодевшей фигуре многие не сразу даже узнали ту самую женщину, которая в первом действии явилась пред ними печальной, усталой и удрученной страданием и горем. Теперь все лицо ее сияло восторгом и счастьем, глаза блестели, и голос звучал звонко и радостно.

Точно все дремавшие силы ее подавленной молодости разом прорвались и забили в ней горячим, неудержимым ключом.

Дай насладиться мне новой свободой!

Буду дитятей, – будь ты дитя!

Пышный ковер здесь разостлан природой —

Дай нарезвлюся, набегаюсь я! —

говорила она с восторгом и действительно как бы возвратясь вновь к тем прекрасным семнадцати годам, когда все радует и восхищает, она смеялась, радуясь каждому цветку, попадавшемуся ей на глаза, и каждому облачку на небе.

Даже холодное благоразумие недоверчивой и все еще грустной Кенеди, безжалостно напоминавшей ей, что свобода эта только минутная и темница ее недалеко, – не разрушало ее иллюзии и не смущало восторга.

Она сама знала это, – и знала, что тюрьма ее отделена от нее только чащей деревьев, но она радовалась даже и тому, благодарила даже и эти ветви, скрывавшие от нее страшный призрак, и, не видя его, с беспечностью своей увлекающейся натуры обманывала самое себя и с новой воскресшей надеждой мечтала уже не только об улучшении своей участи, но и о полной свободе.

И надежда ее была так искренна, горяча и доверчива, что в публике многие, более впечатлительные, уже страдали за нее, хотя сама Мария еще смеялась, верила и радовалась.

Но когда пришедший Паулет доложил ей, что сейчас сюда прибудет королева, Мария – прежде сама так добивавшаяся и желавшая этого свидания – вдруг испугалась, как бы мучимая инстинктивным недобрым предчувствием… И та минута, когда появившаяся во всем блеске могущественной королевы Елизавета гордо прошла мимо своей несчастной соперницы, была, казалось, той страшной минутой, которые бывают только пред самыми ужасными грозами, когда все замирает и умолкает в ожидании того первого страшного удара, от которого все дрогнет, затрепещет и застонет.

Отодвинутая в сторону пышным шествием, Мария безмолвно лежала на груди Кенеди, спрятав на ней свое лицо и закрыв даже глаза, точно боясь взглянуть на эту страшную ей женщину, в руках которой была ее участь, пред которой она была жалкой, беспомощной игрушкой.

Когда же она подняла наконец свое испуганное, бледное лицо, то взгляд ее, робкий и умоляющий, напоминал взгляд загнанной охотником газели, которая видит его, неумолимого и беспощадного, уже в двух шагах пред собой и знает, что он сейчас убьет ее… Елизавета, с холодным, насмешливым презрением, молча смотрела на нее. И Мария робко, все с тем же жалким, молящим взглядом, тихо, нерешительно двинулась к ней. Но в ту минуту, когда она уже пошла, в ней вдруг проснулось другое чувство – уже не страха, а стыда, мучительного стыда пред сознанием того унижения, которое предстояло ей, и она невольно отшатнулась и остановилась на полдороге… И видно было, как в ней боролась теперь королева, гордая и равная той, которая так высокомерно ждала ее, с женщиной, страстно жаждущей свободы, и женщина пересилила королеву, и королева унизилась и покорно и робко приблизилась к своей властной сопернице.

Даже в ту минуту, когда Елизавета, наслаждаясь своей властью и торжеством, холодно насмехалась над Марией, она с мучительною болью только прижимала к губам своим большой черный крест, висевший у нее на груди, как бы моля Бога послать ей кротость и терпение.

Но когда та, с язвительным издевательством, на которое способны только женщины, всегда предпочитающие мелкую месть крупной, спросила:

Так это-то те прелести, лорд Лестер,

Которые без наказанья видеть

Никто не мог? Которым нет подобных?

Поистине, недорогой ценой

Приобрести такую славу можно!

Чтобы прослыть всеобщей красотой,

Лишь стоит общей быть – для всех! —

боль такого оскорбления разом пересилила, казалось, в Марии все другие чувства и желания.