Страница 63 из 75
Штабс-капитан Карл Кох тогда первым пришел на помощь петлявшему как заяц царю. Сбил саблей нападавшего, расстрелявшего «в молоко» барабан тяжелого револьвера. С тех пор Кох всегда был рядом.
— Я настаиваю на усилении охраны. Какая программа на завтра? — на Ширинкина было больно смотреть, но он еще не знал, что его ждет.
— Я буду присутствовать при отпевании. Потом дойду до место упокоения. Произнесу речь. После можно уезжать. Соответственно требуется: разработать секретный маршрут от дворца до Лавры и обратно, продумать меры безопасности на территории монастыря. Советую подготовить все ночью максимально скрытно и не ставя в известность архимандритов.
Новоиспеченный полковник ОКЖ схватился за голову.
— Кто-то представляет, какая будет толпа? Это невозможно! Решительно невозможно! Ладно террористы, они скорее всего решат пропустить похороны. Но что делать, если толпа бросится? Вас же стопчут. И никакого оцепления не хватит сдержать натиск.
— Не обсуждается! — я был непреклонен. — Русский человек не станет вести себя подобно зверю на кладбище. И не забывайте про повод! Не на меня придут смотреть. Долг памяти отдать.
— Я завтра поседею! — в отчаянии вырвалось у Ширинкина.
— На государя нужно надеть двойную кольчугу, — спокойно предложил Судейкин. — По типу той, в которой я ходил на захват киевских бомбистов.
— Не возражаю, — согласился я.
— Я, конечно, размещу тайных агентов в толпе. Пропуска уже раздобыл.
Ширинкин показал нам пачку бланков в черной траурной рамке. Внутри — факсимиле Достоевского и две лаконичные надписи: «Родился 30 октября 1821 г.» и «Скончался 28 января 1881 г.»
— У входа в Лавру поставлю самых толковых жандармов в форме. Тех, кто обладает хорошей памятью на лица. Если кто-то из отпетых нигилистов решится прийти, то при виде известных всему городу сыщиков тут же развернет оглобли и поспешит скрыться. Наша задача — не задержать, а не допустить эксцессов.
— Согласен, — повторил я.
— Караулы по маршруту следования выставим позже. Для обратного пути.
— Толково.
Безопасники меня мурыжили больше часа. Потом разъехались все готовить.
Я вернулся в кабинет работать над речью. Княгиня скреблась под дверью, просила прощения.
— Завтра, Катя. Все завтра.
Трудный день подходил к концу. Днем было тепло, чуть выше нуля, но к вечеру похолодало. За окном задувал ветер с Невы. Его удары в оконное стекло я слушал, лежа на своей узкой кровати. Учил назубок написанную речь, словно вернулся во времена студенческой юности. Как заснул, не заметил.
Встал затемно. На Невском еще горели фонари, когда пришло время выезжать — Ширинкин настоял, чтобы мы попали в церковь раньше основного потока.
Вышел во двор. Одетый в теплую шинель, все равно ощущал, как от нервного напряжения у меня холодило спину, когда усаживался в закрытый экипаж, в высокую карету, на рессорах, с колесами, обтянутыми толстым слоем гуттаперчи. Считалось, что мягкая часть колеса способна отчасти парализовать действие взрывчатых веществ.
Я откинулся на спинку дивана, обтянутого стеганым синим бархатом. С легкой усмешкой посмотрел на шнур, пропущенный через переднюю стенку экипажа и одним концом привязанный к руке лейб-кучера. Эта была примитивная сигнальная система: если потянуть за веревочку, мой персональный «водила» Фрол Сергеев остановит карету.
Рядом со мной, вопреки прежнему порядку, по настоянию Ширинкина, уселся штабс-капитан Кох. Раньше он сопровождал меня на открытых санях, держась позади. Он, кстати, был крайне недоволен моими прежними мерами безопасности.
— Лорис-Меликов сделался неузнаваем, как стал министром, — буркнул он, залезая в карету. — Жгучее дело личной охраны Императора теперь кажется ему делом второстепенной важности. Как не обращусь к нему, отмахивается.
— И что говорит?
— Что я суечусь и стращаю, — наябедничал верный немец и крикнул кучеру: — Трогай!
Немалых размеров кортеж вырвался из Зимнего и устремился окольным путем к Лавре. Меня сопровождал не только казачий конвой верхом, но еще две кареты — точно такие же, как та, в которой ехал. В дороге они менялись местами с моей, когда позволяла ширина улицы.
Доехали быстро.
Через неприметный черный вход проникли пешей группой на территорию Лавры и, нигде не останавливаясь, двинулись к церкви. Люди Ширинкина уверенно теснили довольно плотную толпу, пробивая нам коридор.
Служба вот-вот должна была начаться. Встреченный нами распорядитель чуть не упал в обморок.
— Ваше Величество, Ваше Величество, — растерянно повторял он. — Никак не могу проводить. Мне вдову с дочерью поручили встретить.
— Царь! Сам царь приехал! — раздавались восторженные и удивленные крики.
Кое-как пробились внутрь церкви, сплошь заставленной цветочными венками. Множество желающих попрощаться с Достоевским выстроились шпалерами до двери. У закрытого гроба широким кругом стояли избранные. Среди них я увидел бледное и неподвижное, как у мертвеца, лицо Победоносцева. Он широко распахнул глаза, отмер, когда меня увидел, склонился в поклоне. Я сердито покачал головой. Охрана ловко втиснула меня в какой-то угол.
Попавшие в церковь быстро успокоились. Началась служба, весьма торжественная. В глухой тишине прекрасно пел хор митрополичьих певчих.
Все изменилось, когда собрались выносить гроб.
Тут же возникла толчея и давка. Люди торопились на Тихвинское кладбище, опасаясь, что их не пропустят.
В результате между стенами прохода от церкви к кладбищу все забила живая масса, да так, что процессия с духовенством и гробом встали намертво.
По моей команде бодигарды быстро повели меня в обход. Через заднюю калитку, уже охраняемую моим конвоем, мы попали за кладбищенскую ограду. Как раз в тот момент, когда в ворота внесли гроб и их тут же закрыли.
— К могиле! — распорядился я.
Образовав подобие клина, охрана доставила меня до места. Люди уже теснились на каждым клочке земли. Но мы как-то прорвались. Это было нелегкое испытание, особенно для личников, но мы справились.
— Господа, позвольте мне сказать пару слов, — обратился я к тем, кто уже сформировал круг вокруг могилы.
Ближний круг — вдова, дочь, личные друзья семьи.
Распорядители похорон с трудом оттеснили напиравшую толпу.
Мои телохранители не вмешивались, зажимали меня своими телами. Кох тискал эфес сабли и сердито буравил глазами любого, кто порывался приблизиться.