Страница 26 из 75
— Если после моей кончины вы станете бороться за влияние, это породит хаос, революцию и уничтожит не только монархию, но и саму Россию.
— Брат! — возмутился Сергей.
— Да, Сижик, да! Любой ваш промах будет использован против дома Романовых. Слишком много созрело желающих отодвинуть нас от власти. Даже ты, тот, кто столько сделал и еще сделает для Москвы, окажешься на острие критиканов. Тебе напомнить, что уже записан в юдофобы? Про остальных я молчу…
Алексей и Владимир обиженно засопели. Эти два толстяка друг друга стоили, поэтому в выражениях стесняться не стал.
— Давайте называть вещи своими именами: вы, за исключением Сергея, являетесь не более чем августейшими прожигателями жизни. Сами того не ведая, вы даете обильную пищу злопыхателям, дискредитируя саму монархическую идею.
— Не начинай, брат, — скривился Владимир. — Об этом уже было говорено сто раз. Что дурного в коллекционировании ресторанных меню?
— Да! — поддержал его Алексей. — Я светский человек с головы до ног и обязан поддерживать свое реноме.
Я грозно на него взглянул, и он понял, что лучше заткнуться.
— Насчет просьбы. Пообещайте мне, что через пять, максимум шесть лет покинете все государственные посты. Тебе, Алексей, лучше сделать это прямо сейчас.
Братья возмущенно зашумели.
— Великие князья обязаны служить! Так завещал дед Николай!
— Служить, а не штаны просиживать! — взорвался я. — Ты, Лешка, если в Париже полгода не проведешь, считаешь, что жизнь пошла под откос. Какой из тебя главный моряк⁈ Если случится война и флот потерпит поражение, кого назначат виновным? Тебя! Скажут: променял броненосцы на бриллианты для балеринок или кого ты сейчас валяешь. Зинок Скобелеву-Богарнэ? А ее муженек, герцог, свечку держит? Молчишь? Нечего сказать?
Убедившись, что Алексей стыдливо потупил глаза, буркнув «если на то твоя воля», я развернулся к Владимиру:
— А ты, Кукса? Ну какой из тебя командир гвардии и генерал-губернатор Петербурга? На маневрах сплошная показуха, а про порядок в столице вообще молчу.
Владимир упрямо замотал головой. Покидать столь почетное, хлебное и авторитетное место, как столица Империи, он явно не хотел. Мне же кровь из носа требовалось его скинуть.
Через десять лет именно он отдаст приказ применить оружие против рабочих во время Кровавого воскресенья. Очередной камень, изъятый из фундамента самодержавия. Кто конкретно приказал стрелять НА ПОРАЖЕНИЕ, так и осталось неизвестным. Но факт остается фактом — расстрел состоялся, причем вопреки законам. Нет в Империи таких законов, чтоб применять боевое оружие против мирной демонстрации. Вот и получат революцию, с которой началось скольжение в пропасть. Многое к этому привело, но и личностный фактор не стоит сбрасывать со счетов.
— Пять лет, Владимир, обещай мне, — настаивал я. — Взамен дам вот это.
Указал Алексею на папку с тисненым золотым двуглавым орлом.
— Открой и прочти вслух.
Алексей открыл, быстро пробежал текст глазами, и на них навернулись слезы. Я понимал, почему. Его несчастный роман молодости с Сашенькой Жуковской, тайное венчание в Италии, рождение сына, вмешательство императора, безжалостно разлучившего влюбленных и отправившего великокняжеского повесу стрелять бизонов в САСШ. В итоге холостая жизнь навеки. И сейчас он читал проект указа, которым я отменял не только дополнения к акту престолонаследия, исключающие детей от неравнородных браков из списка потенциальных наследников трона, но и собственный указ от 23 марта 1889 года, объявлявший такие браки незаконными.
Мое новое творение, вылизанное Фредериксом, открывало двери не только Николаю на поиск возлюбленной. Оно фактически санкционировало морганатические браки. И убирало внутри Императорской фамилии постоянные семейные раздоры, на которые будет так богато начало XX века.
Алексей прочел документ вслух дрожащим голосом. Братья издали удивленные возгласы. На их глазах рушился целый мир.
— Европейская аристократия будет в шоке, — качая головой, ошеломленно произнес Сергей.
— Плевать на них, — отрезал я. — Нет мощнее, влиятельнее и богаче русской аристократии. Хватит жить тенями прошлого и таскать в дом нищебродок из Германии!
До Владимира-тугодума наконец дошло, что мое предложение выгоднее всех именно ему. Его сыновья, эти молодые прожигатели жизни и головная боль родителей, имели все шансы вылететь из Императорской фамилии как раз-таки за неравные браки. После недолгого раздумья он согласился, хоть и крайне неохотно.
Алексей всхлипнул совершенно по-детски и принялся писать прошение об отставке. За ним принялся строчить Владимир, которому я сказал не ставить даты. Через пять лет ее впишет Николай, а Минни проследит, чтобы братишка не соскочил.
Я ждал. И радовался тому, что Александр войдет в историю не только как правитель, сумевший обеспечить стране десятилетие покоя и процветания, но и умеющий признавать и исправлять ошибки. Это дорогого стоило!
Закончив с документами, братья потянулись к выходу. Недовольные, растерянные, красные как раки и тяжело пыхтящие.
— Сережа, задержись, — попросил я.
Владимир прошил меня на прощание обиженным взглядом. Алексей даже не оглянулся.
— Хочешь, чтобы я тоже подал в отставку? — вскинулся Сергей.
Нет, я не хотел. Но не видел иного пути, как спасти от смерти человека, которому Москва стольким обязана. Беда в том, что если он сейчас уйдет, то не будет и всего того, что он сделает для столицы. Вот такая у меня вилка — куда не кинь, всюду клин.
Оставшись со мной наедине, Сергей ссутулился в глубоком вольтеровском кресле. Сжал коленями ладони, опустил голову, боясь поднять на меня глаза. Весь его облик говорил лишь об одном — о глубоком разочаровании.
Рядом с ним, на небольшом столике, сиротливо отсвечивала нераскрытая бутылка массандровского шампанского «Цесаревич». Александр активно продвигал русское виноделие, в том числе и в Крыму. Сотрудничество Ливадии с имением «Новый свет», с его владельцем князем Голицыным позволило добиться успеха. Князь вдобавок в следующем веке завещает свое хозяйство, включая выдающуюся винную коллекцию, лично Николаю. Его частная винотека переедет в Массандровские подвалы, к ней начнут добавлять местные вина, и в итоге родится величайшая в мире винная коллекция. Настолько ценная, что ее в 1941-м будут спасать раньше, чем людей, оружие или заводы. А все начиналось вот с такой бутылки «Цесаревича»…