Страница 23 из 75
Погода была чудесной, легкий ветер трепал деревья в парке. Принял докторов, сидя на террасе.
И понял по глазам, по выражению лиц, как они поражены моим видом. Даже Захарьин, присматривавший за мной всю неделю и веселивший своими чудачествами. Что уж говорить о новоприбывших профессорах — все были в шоке. И наш семейный врач, почтенный Густав Иванович Гирш, удобный как старая обувь, но сейчас явно бесполезный. И седой как лунь, величавый, уравновешенный Вильгельм Федорович Грубе со следами недавно перенесенной болезни на лице. Царь сильно уважал его за профессионализм и твердость, проявленные при оказании раненым в Борках после крушения поезда. И крайне встревоженный Николай Александрович Вельяминов, отдаленно похожий на молодого Милютина своими чахлыми бакенбардами.
Лишь Лейден сохранял олимпийское спокойствие, а Попов прятал тревогу за привычной маской оперного тенора — беспокоился он не за меня, а за мнение коллег о собственной персоне.
И, кстати, не зря беспокоился. Вельяминов набросился на него, как только все уселись. А я предложил собравшимся резать правду-матку, как она есть.
— Мне удалось немного расспросить близких государя, что сделано для его спасения, и я пришел в ужас! — горячился Вельяминов. — Ваше Величество, вы живете по своему усмотрению, пользуясь лишь домашним уходом государыни. Этому нужно срочно положить конец. Как минимум, вам нужен покой и постельный режим. Как допустили, что рядом с больным не случилось серьезного врача, к чьим советам прислушиваются? Кто такой Попов? Чем прославился? Кто его навязал?
Попов вспыхнул, но защиту предоставил своему учителю Захарьину. Тот с пылом бросился в бой:
— Прошу заметить, я здесь уже неделю. И профессор Лейден тоже. Убедившись, что терапия бессильна, мы решили прибегнуть к советам хирургов. Мы видим прогрессирующий отек. Наш достопочтенный коллега герр Лейден предложил ввести под кожу через маленькие разрезы серебряные трубочки для стока жидкости, если обострение продолжится. Я сперва был против, но теперь склоняюсь к мысли принять предложение профессора.
Грубе, не изменяя чувству собственного достоинства, коротко рассмеялся:
— Вечно вы, терапевты, пытаетесь вывернуться и переложить ответственность на хирургов. А если последует летальный исход? Непонимающая публика, несомненно, скажет, что Государь погиб от неудачной «операции», хотя эту манипуляцию даже нельзя назвать операцией, а виновниками смерти сочтут хирургов.
Спор продолжался еще долго. Потом плавно перешли на обсуждение, что явилось причиной болезни.
Грубе ссылался на удар в бок, полученный царем во время крушения поезда. Захарьин оппонировал, утверждая, что болезнь проявила бы себя гораздо раньше. Что во всем виновата январская «скучная инфлюэнция», переросшая в пневмонию.
Меня эти отвлеченные рассуждения начали бесить, ничего нового в плане собственных перспектив я не услышал. Постарался абстрагироваться и не заметил, как задремал.
Очнулся, когда врачи воззвали ко мне с просьбой провести осмотр. Я не возражал.
Оставив на террасе фактически уволенного Попова и бесполезного Гирша, прошли в нижнюю приемную на первом этаже. В соседней комнате, в своем просторном кабинете, ждала Мария Федоровна, измученная, но еще верующая в счастливый исход.
Меня ощупали — довольно поверхностно, как показалось. Расстроенный Вельяминов смотрел на меня с жалостью и страхом. Явно не знал, как поступить. Молчал. Ни слова ни сказали и профессора. В их глазах читался приговор, окончательный и бесповоротный.
— Говорите же, — подбодрил их. — Как я понимаю, ничего кардинального вы предложить мне не сможете. Как остановить прогрессирующий нефрит, вы не знаете.
Доктора потупили глаза. Слово взял Николай Александрович.
— У вас начинается отек в брюшной полости, Ваше Величество. Это показатель ухудшения работы сердца. Боюсь, придется отказаться от обезболивающих препаратов.
— Что делать с ногами? Меня очень мучает зуд.
— Можно попробовать легкий массаж. Но ни в коем случае не расчесывать. Можно занести инфекцию.
— Хорошо, господа. Ступайте к Марии Федоровне, успокойте ее, но не внушайте ложных надежд. Я сознаю ваше бессилие, неотвратимость скорой смерти. На том и закончим.
Мои слова поразили докторов, они с трудом справились с изумлением.
— В моей практике, Ваше Величество, редко встречались люди, способные с таким достоинством, твердостью и, в то же время, чувством такта встречать неизбежность, — признался Грубе.
Я поблагодарил его за комплимент. Эх, знал бы доктор, почему мне не страшно умирать и я буду рад смерти, которая избавит от страданий. Если бы не переживал о судьбах Отечества, я не отказался бы даже приблизить дату своей кончины. Но долг есть долг.
Консилиум проследовал в соседнюю комнату, к императрице.
Камердинер помог мне подняться в спальню. Устроил меня в кресле у открытого окна. Оттуда приятно задувал легкий ветерок, донося аромат цветущих роз. Солнечные зайчики метались на подоконнике. Сквозь верхушки кипарисов проглядывала морская лазурь. Тепло, запахи, зелень, цветы, море — красота жизни словно специально меня дразнила. Черт, как же мало времени остается! Я решительно не успеваю завершить задуманное.
И тут мне в голову пришла странная мысль. Мистическая, можно сказать. Впрочем, не более чудная, чем сам факт попаданца в тело царя.
— Позовите ко мне Черевина! — велел я камердинеру.
— Сей момент.
Генерал явился быстро.
— Петр Александрович, помните старую караимку на дороге? — спросил я, не поворачивая головы и продолжая смотреть на игру солнца на морской глади.
— Да, Ваше Величество.
— Привезите ее ко мне. Срочно.
— Я постараюсь, — неуверенно отозвался Черевин.
— Проведете ее ко мне так, чтобы никто не видел. Хочу сохранить ее визит в тайне.
— Как прикажете.
Он быстро покинул комнату, а я закрыл глаза и вскоре вновь погрузился в тяжёлое забытьё.
Мысли путались, голоса вокруг, когда кто-то заглядывал в комнату, сливались в неразборчивый шум. Я уже не знал, сколько прошло времени, когда снова услышал тихий шум шагов и скрип дверей. Понял лишь, что уже наступил вечер и что генерал справился.
Вечерние тени сгустились, морскую даль скрыла дымка, замолкли звуки музыки из свитского дворца, а в окно дуло ночной свежестью.
Черевин ввел в мою спальню старуху.
— Оставьте нас, генерал, — попросил я.
— Прикажете зажечь свет?
— Не стоит.