Страница 10 из 26
Узкая стальная кабина скользит вверх слишком медленно, а желание в груди вспыхивает от единой искры — неминуемо быстро.
Мои пальцы давно вдавлены в шею Вадима. Пересчитывают крепкие позвонки поверх галстука. Давят на затылок. Фиксируют скачки пульса.
Руки Громова также бесконечно давно покоятся под моей спиной. Дистанцируют от стены стопкой плотных картонных пакетов. Вдавливают корпус моего тела в широкую грудину, не оставляя между телами и сантиметра зазора, помимо слоёв ткани, способствующих мягкому трению.
Характерный металлический скрип. Мои влажные губы ощущают холод быстрее, чем до мозга доходит осознание посыла: приехали, пора на выход; Громов отдалился.
Напрягаю челюсть. Поджимаю губы. Прячу обе внутрь и разогреваю их трением друг об друга.
Вадим держится строго, хотя грудная клетка визуально сбоит. Лёгким объятием поверх поясницы, молча выводит меня из лифта на пустую лестничную клетку. Смыкает все тканые ручки пакетов в одном кулаке, и вспарывает дверной замок блестящим длинным ключом, заставляя моё сердце нервно дёргаться и трепетать от неугодного ожидания.
— Разбирай, Тихоня, — заявляет мне Громов, замкнув нас в желанном пространстве.
Выставляет в мою сторону плотный набор фирменных пакетов, но первое зачем тянусь — так это вновь за его поцелуем. К губам. Только ещё более бесстыдно и страстно, чем в лифте. Потому что заслужила. Потому что сдала, среди немногих счастливцев. Ведь у меня был лучший учитель и лучшая мотивация. Потому что...
Слегка оттягиваю на себя его нижнюю губу и прикусываю кожу постанывая. От удовольствия. От вседозволенности. От отсутствия чужого контроля над ситуацией.
Пальчиками еложу по мужским шершавым щекам. Кожу накалываю дневной, ещё даже незаметной щетиной. И кайфую от этих иголок сквозь пальцы. От ощущений, что расходятся волнами под кожу. Разлетаются в каждую клеточку по ручейкам в виде мелких сосудов.
Целую, мурлычу, уходя вибрацией в настоящее эхо. Проникаю звуками в мужское горло. Воздухом напрямую бью в его широкие лёгкие. Отбиваю барабанную дробь сердечным ритмом на чужом языке.
Ласкаю, озвучивая Вадиму без слов глубоко созревшую истину: я соскучилась. Очень.
Я старалась только ради него.
Громов это осознал. Понял. Принял. Прочувствовал.
— Беги, Лер, — настаивает смешком, отдаляясь в сторону. — Время нам с тобой пока далеко не союзник.
Забираю пакеты, заглядывая в один из ближних.
— Туфли? — игриво приподнимаю вверх бровь.
А после нахожу в другом пакете ещё и полупрозрачное бельё. В третьем, вовсе, лежит что-то нежнейшее: чёрное и шёлковое, не поддающееся быстрому анализу. Из этого материала может быть выполнено всё что угодно.
Однако важен далеко не фасон вещи, а ощущение, которое она вызывает, прикасаясь к коже. Эта ткань ласкает подушечки пальцев нежнее самого нежного. Выглядит вычурно дорогой. Скользит по коже, будто смазана слоем расплавленного воска или необычного масла. Буквально гладит и убеждает в каждом прикосновении, что станет ощущаться таким невесомым и естественным, как вторая кожа. А сниматься с тела как самое сладкое и волнующее, что приходилось ощущать в жизни.
— Туфли, — подтверждает Громов. — Или ты собралась танцевать в кедах, Тихоня? — подтрунивает надо мной, отсылая жестом в сторону комнаты. — Иди. Ты же хотела. Извини, без цветов. Но, в следующий раз..., — обещает, уверяя, что в следующий так обязательно.
— Я люблю чайные розы, — улыбаюсь одним только голосом и спешу выполнить наказ в виде переодевания.
Скрываюсь за поворотом, шествуя к широкой постели.
Достаю шёлк. Раскладываю по покрывалу платье-ночнушку на тонких бретелях. Смотрю. Любуюсь игрой блеска на материале, пока аккуратно стягиваю свою с себя одежду и рядышком стопочкой складываю.
Бельё ложится на грудь тёмной прозрачной сеткой, подчёркивающей изгибы.
Оно расшито мелким приятным рисунком и ощущается на коже невидимым и невесомым.
Платье покрывает его, игриво пропечатывая рельеф. Будто намекая незримо: решись открыть, прикоснись...
Туфли, как финальный штрих, увеличивают подъём стопы тонким каблуком. Визуально стройнят, напрягают мышцы и вытягивают ноги. Завершают образ, притягивая обзор к острым коленям, над которыми мягко кружится подол невесомого шелкового изделия.
Распускаю волосы из хвоста. Смотрю на своё отражение в мозаике из сотни мелких зеркал. Зачёсываю пальцами локоны на одну сторону. Визуально оголяю шею, будто созданную в этой картинке для поцелуев. Быстро закрепляю этот эффект, заплетая волосы в пушистую косу. Фиксирую резинкой верх на одной стороне, а две трети длины оставляю распущенными.
— Тук-тук..., — слышится от прохода мужским мягким смешком, переходящим в глухой долгий выдох.
— Нравится?
— Больше чем, — выдыхает Громов, прочищая горло. — Ошеломляет.
Ступаю, вперёд совершая первой этот значимый шаг. Улыбаюсь, настаивая:
— Покружишь...?
И он кружит, крепко прижимая ладонь к моей напряжённой спине. Ведёт в чёткие движения ноги и кружит реальность сознания. Обнимает и гладит одновременно, не нуждаясь для ритма в наличии музыки. Её нет, но при этом мелодия есть. Ноты заменяет стук двух сердец, чеканка набоек по полу и хаотичность дыхания.
В какой-то момент тонкая лямка под пальцами Вадима начинает плавно ползти по моему плечу. В другой — ладонь скользит по бедру, задирая вверх платье.
Тону в ощущениях, спорно понимая, когда он успел скинуть в сторону пиджак, а когда, между поцелуями и поглаживаниями я сверху донизу расстегнула его рубашку. Этот водоворот избавления от одежды не заметить и не унять. Он, между нами, как нечто составляющее, необходимое и неизбежное.
Звуки замеряют слова. Нежность глушит громче любых признаний. В какой момент мы оба оказываемся на постели? Теряюсь с ответом. Не помню. Не знаю.
Одежды нет на обоих. Это бесстыдство и красоту момента фиксируют зеркала. Но я, как и хотелось до этого, опускаю взгляд ниже и своим вскруженным, ушатанным сознанием пытаюсь застопориться на единственно важном — его глазах.
Хочу запомнить их выражение в момент, когда Громов во мне. Хочу попытаться зафиксировать в памяти момент его оргазма.