Страница 16 из 172
— Знаешь что, — сказала я, резко поднимаясь. Стул с оглушительным грохотом отъехал назад и врезался в стену. — Вы тут сами разбирайтесь. Без меня.
— Эйра, — Лайам дернулся ко мне, но Лейла вцепилась в его руку мертвой, бульдожьей хваткой, не давая сдвинуться с места.
— Не надо, — остановила я его, поднимая ладонь. — Я не собираюсь участвовать в ваших… представлениях. В ваших выяснениях отношений. Я не для того сюда пришла. Я пришла учить, а не быть зрителем в театре абсурда.
Руки дрожали, когда я собирала учебники. Они скользили, падали, я поднимала их и снова роняла, пальцы не слушались. В груди клокотал тугой, горячий ком — из злости, из унижения, из того непонятного, острого, рвущего чувства, которое застряло в горле и не давало дышать. Я чувствовала себя выставленной на посмешище. Глупой. Наивной. Использованной.
— Эйра, подожди, — голос Лайама стал резче, в нем появились командные, властные ноты.
— Нет, — сказала я, наконец справившись с сумкой и застегивая ее. Я повернулась к нему и постаралась, чтобы голос звучал ровно, холодно, безразлично, хотя внутри всё кипело и рвалось наружу. — Если тебе нужны занятия — сначала разберись со своей личной жизнью. Я не собираюсь быть третьей лишней. И не собираюсь выслушивать оскорбления в свой адрес. Когда будешь готов учиться по-настоящему, а не играть в свои игры — найдешь меня. Но не раньше.
— Эйра! — крикнул он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на отчаяние, на панику.
— До свидания, Лайам. — Я перевела взгляд на девушку, которая смотрела на меня с торжеством и злорадством. — И вам, Лейла. Удачного вечера. Надеюсь, вы друг друга стоите.
Я вышла в коридор, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая его низкий, разъяренный рык и ее визгливое, торжествующее: «Ну и пусть идет! И правильно! Туда ей и дорога!». Я шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, глотая слезы. Каблуки стучали по каменным плитам, эхо разносило этот стук по пустому, гулкому коридору, делая его оглушительным, похоронным маршем.
Только в конце коридора, свернув за спасительный угол, я позволила себе остановиться. Спина была мокрой от напряжения, от пережитого унижения. Ладони горели, будто я держала в них раскаленные угли. Я прислонилась к холодной, шершавой каменной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох.
В груди пульсировала мысль, которую я отгоняла изо всех сил, затаптывала, прятала, но она возвращалась снова и снова, как навязчивый мотив.
Почему он смотрел на меня так, будто я была единственной в комнате, единственной во всем мире? Почему он коснулся моего лица так, словно я была драгоценностью? Зачем вообще попросил, чтобы именно я его учила, если у него есть такая… такая идеальная, эффектная Лейла?
— Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал глухо, жалко в пустом коридоре. — Абсолютно неважно.
Я расправила плечи, вскинула подбородок, размазала предательскую влагу по щекам. Я не какая-то серая мышь. Я не моль. Я лучшая на своем курсе. Меня ценят преподаватели. У меня есть цель, мечта, будущее. И я не буду ждать, пока он соизволит обратить на меня внимание, пока разберется со своей ревнивой, истеричной подружкой.
Я решительно пошла в сторону общежития. Но в ушах всё еще звучал его голос — низкий, с хрипотцой, полный отчаяния: «Эйра, подожди…»
Я не обернулась. Я шла, чеканя шаг, не сбавляя скорости, глядя только вперед.
И только когда захлопнула за собой дверь своей комнаты, когда щелкнул замок, отделяя меня от всего мира, от всей этой боли, я позволила себе сползти по косяку на холодный пол. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и закрыла глаза.
— Идиот, — прошептала я в давящую тишину. — Идиот, идиот, идиот…
Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама. Себя. Своё глупое, доверчивое сердце, которое так быстро разучилось слушать доводы разума и так легко повелось на красивые слова и обжигающие прикосновения.
Я не была уверена, что знаю ответ. И это было хуже всего. Потому что незнание рождало надежду. А надежда — это самое жестокое, что может быть.