Страница 14 из 172
— А если я не хочу читать вообще? Ни вслух, ни про себя?
— Лайам. — Я подалась вперед, чувствуя, как злость, наконец, вытесняет это дурацкое, липкое смущение и дрожь в коленях. Я вцепилась пальцами в край стола. — Я задам тебе прямой вопрос. Ты пришел сюда учиться или издеваться? Если второе — скажи сразу, честно, глядя в глаза. И я с чистой совестью пойду готовиться к завтрашним экзаменам, к своей дипломной работе, к своей жизни, в конце концов. А ты пойдешь искать другую дуру, которая согласится тратить на тебя свое драгоценное время и нервы.
Он замер. Тишина стала такой густой, вязкой, осязаемой, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он смотрел на меня долго, пристально, с этим своим странным, нечитаемым выражением, от которого у меня внутри всё обрывалось и сжималось одновременно, в один и тот же миг.
— Учиться, — сказал он наконец, и в его голосе исчезла вся насмешка, весь вызов. Осталась только глухая, серьезная правда. — Но я учусь по-своему. Я не умею по-другому.
— По-твоему — это значит ничего не делать? Сидеть и ждать, что знание само упадет в голову? — я не собиралась сдаваться.
— Это значит — делать то, что работает. — Он вдруг резко встал. Стук его стула о каменный пол прозвучал как выстрел, разорвавший напряженную тишину. Не спеша, с хищной, текучей грацией, он обошел стол и остановился рядом со мной. Так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь собственную мантию, сквозь слои ткани, сквозь кожу. — Покажи мне.
— Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его лица, от его губ.
— Как это работает. На практике. — Он протянул руку. На тыльной стороне его ладони, на смуглой, горячей коже, красовался свежий порез — тонкая, ровная, почти хирургическая полоска, края которой еще не успели стянуться, и на них поблескивали капельки крови. — Тренировка перед занятием. Не уберегся. Бывает.
Я уставилась на его руку. Крупная, сильная, с длинными пальцами и целой картой из мелких, старых шрамов, которые делали его похожим на закаленного в боях ветерана, а не на студента Академии. Порез был несерьезным, но смотрелся намеренно — слишком аккуратным, слишком демонстративным.
— Ты специально порезался? — спросила я, поднимая на него тяжелый взгляд. Внутри всё кипело от возмущения. Он что, совсем идиот? Калечить себя, чтобы привлечь мое внимание?
— Случайно, — ответил он, и его лицо стало абсолютно невинным, ангельским. Ангел во плоти. Я знала, что это ложь. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Но спорить не стала. В конце концов, практика — это практика. И если он хочет играть в свои опасные игры, я покажу ему, что умею. Что я не просто «серая мышь», как меня называют за спиной.
— Ладно. Смотри. Внимательно.
Я взяла его руку в свои.
Кожа оказалась обжигающе горячей, словно у него внутри горел огонь. Его пальцы чуть дрогнули от моего прикосновения, и этот едва заметный, почти неуловимый жест отозвался во мне волной дрожи, которую я подавила колоссальным усилием воли. Я сосредоточилась, отгоняя лишние мысли, направляя всё свое внимание, всю свою магию на рану. Тепло разлилось под пальцами, мягкое, золотистое, живое, порез начал стягиваться, края сходились, розовея свежей, нежной, молодой кожей. Простая, элементарная техника. Справился бы даже первокурсник с базовым даром.
Но Лайам не смотрел на свою ладонь. Он смотрел на меня.
Я чувствовала его взгляд. Он был прожигающим, тяжелым, слишком внимательным, слишком личным. Он скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, на том месте, где бился пульс, и от этого по коже бежали табуны мурашек. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах мяты и озона, исходящий от него, чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои пальцы лежали на его запястье, и там, под тонкой кожей, бился пульс. Быстрый. Неровный. Сильный.
Но не такой быстрый, как мой собственный.
— Готово, — сказала я, резко убирая руки, словно обжегшись. Мой голос прозвучал хрипловато, сдавленно, будто я только что пробежала километр в гору. — Видишь? Ничего сложного. Элементарно.
— Для тебя, — тихо сказал он, и в этом шепоте было что-то настолько интимное, сокровенное, от чего у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. — А для меня…
— Для тебя тоже будет просто, — перебила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, над собой, над своим бешено колотящимся сердцем. — Если перестанешь воспринимать магию как оружие. Как удар. Как атаку. Она не подчиняется грубой силе. Она течет.
— А если я не хочу переставать ее так воспринимать? — спросил он, и в его глазах вспыхнул опасный, дерзкий вызов.
— Тогда ты никогда не научишься лечить, — сказала я жестко, отрезая все пути к отступлению. — Ты будешь калечить. И однажды не сможешь исправить то, что сломаешь. То, что разрушишь. И будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
Лайам усмехнулся. Коротко, безрадостно, горько. Но ничего не сказал. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего мне хотелось отступить на шаг. Или, наоборот, шагнуть вперед. Закрыть глаза. Уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть его запах, чтобы не видеть этот насмешливый, пожирающий, испепеляющий огонь в его глазах.
Я выбрала первое. Трусливо отступила.
— Давай еще раз. Теперь ты. Попробуй сам.
— Эйра… — начал он, и мое имя в его устах прозвучало как запретный плод, как сладкий грех.
— Я сказала — ты, — отрезала я, складывая руки на груди и пряча ладони под мышки, чтобы не выдать, как сильно, как предательски они дрожат. — Представь, что твоя энергия — это вода. Не удар, не взрыв, не огненный шар. Поток. Мягкий, непрерывный, теплый. Направь его в рану. Представь, как она затягивается.
Лайам перевел взгляд на свою ладонь. Порез исчез, но осталась тонкая розовая полоска, напоминание. Он нахмурился, сосредоточился. Я видела, как он пытается — напрягается, сжимает челюсти, хмурит брови. Под его кожей вспыхнула магия, и я почувствовала ее. Но вместо теплого, текучего, ласкового потока от него шло что-то жесткое, колкое, почти агрессивное. Это было похоже на удар хлыста. На выброс боевой энергии.
— Не так! — воскликнула я, рефлекторно хватая его за запястье, чтобы остановить этот разрушительный импульс. — Ты давишь. Ты атакуешь. Не надо давить. Ты же не врага бьешь. Просто…
— Просто что? — прорычал он, и в его голосе послышалось искреннее, глубокое раздражение. Ему не нравилось, что у него не получается. Не нравилось быть слабым.