Страница 7 из 10
Взгляд ее синих глаз ожег и ободрил Вахрамеева, он подошел ближе и снова взял своими противными, холодными руками трепетные ручки девушки и отвел их от ее лица.
– Марья Александровна, Муся… умоляю вас, скажите мне, согласны ли вы быть моею женой, любите ли вы меня хоть немножко?
Муся молчала, опустив свои пушистые золотистые ресницы.
Вахрамеев снова оробел.
– Я знаю, что вы слишком молоды и прекрасны для меня, но вы будете моим божеством, я богат, очень богат, все ваши капризы будут исполняться. Наряды, бриллианты, экипажи, лошади, все, все будет так, как вы захотите!
С каждым его словом головка Муси приподнималась, и улыбка, как луч солнца, начинала скользить по ее губам.
– Вы не очень строгий? – спросила она тихо.
– Дитя, дитя!.. – Вахрамеев ласково схватил ее за руки. – Я буду вашим рабом!..
– Я буду сама покупать все, что мне нравится?
Вахрамеев залился счастливым смехом.
– Вы будете покупать все, что вздумаете.
– А… – она лукаво взглянула на него и потупилась, – а… балы у нас будут?
– У нас?..
Вахрамеев не выдержал и схватил в объятия девушку. Муся прижалась головкой к его плечу, носик ее уперся прямо в бриллиантовую задвижку массивной золотой цепи, и ей был приятен холод драгоценных камней.
В комнату вошла Анна Петровна.
– Я вижу, что вы наладили? Господь да благословит вас! – сказала она, утирая сухие глаза, и хотела обнять дочь, но та, тихонько высвободившись из объятий жениха, снова закрыла лицо руками и выбежала вон.
– Вы видите, – счастливая мать только развела руками, – как есть дитя! Я удивляюсь только, как вы сумели ее приручить, она страшно застенчива, ее и подруги зовут дикаркой.
Вахрамеев принялся целовать руки своей будущей тещи.
– Постойте, постойте. – Анна Петровна отстранила его. – Что вы победили сердце моей девочки, это я видела давно, но помимо этого есть дело. Вы знаете, Иван Федорович, что я вдова и что у меня ничего нет за Лялей.
– Перестаньте, ради Бога, Анна Петровна, Мария Александровна богата, потому что она моя невеста.
– Но у меня есть самолюбие. Иван Федорович, я не могу отпустить из дому дочь без ничего, я не могу не сделать несколько приемов своим родным и знакомым, и потому я прошу вас пока никому не говорить о вашей помолвке, мало того, отложить вообще свадьбу на неопределенное время, пока я спишусь со своим братом, который живет в Сибири и имеет там золотые прииски, он не откажет нам в помощи.
Вахрамеев побледнел. Он еще не знал, что во всех экстренных случаях, как «дядя из Америки», выдвигался этот фантастический «брат из Сибири».
– Анна Петровна! Ради Бога, оставьте в покое всех родных! Марья Александровна моя невеста, и она ни от кого не может принять помощь, ее приданое, все нужные приемы вы будете делать из ее суммы, и вот вам на первые расходы…
Он заторопился, вынул чековую книжку, написал в ней: «три тысячи» – и передал Анне Петровне. Со вздохом, с неподдельной слезой радости она приняла чек и затем мало-помалу согласилась на все желания Вахрамеева: свадьба была назначена через три недели.
Когда, наконец, ушел счастливый жених, мать, держа чек в руке, отправилась к дочери. Как ни хорошо они знали друг друга, а все-таки ей любопытно было взглянуть в лицо этому «ребенку», который, как ловкий кормчий, ввел-таки в желанную бухту корабль, так долго лавировавший у их берегов.
Муся с видом ленивой кошечки сидела, вся сжавшись в клубочек, в глубоком кресле.
– Поздравляю, Муся, молодец!..
– Не с чем, мама, – случилось ведь только то, что мы давно с вами знали…
– Так-то так, да все-таки… И тебе… не противно?.. – спросила вдруг мать, скрывая под видом грубой откровенности острое желание заглянуть в сердце девушки.
– Не так мы воспитаны, мама, чтобы позволять себе такие нежности!.. – отпарировала дочь. – Вот нужда наша, долги да извороты разные… противны донельзя!..
– Правда, – согласилась мать. – Ты умная девушка!.. Смотри!..
Она положила ей на колени чек.
– Что это?.. Три тысячи!.. – Личико Муси вспыхнуло, ямочки заиграли на щеках. – Вот это хорошо!.. – Она вскочила на ноги и запрыгала с чеком в руках. – Вы, мама, возьмите две тысячи на свои обороты и все необходимое, а одну тысячу я буду тратить сама, лично на себя… Вот это весело!..
– Послушай, Мусинька, – начала мать вполголоса, – ты ведь знаешь, что он думает, тебе не больше семнадцати, а как узнает, что все двадцать?..
– А зачем же ему узнавать это, мама?.. Разве вы не сумеете дать причетнику, ну, кому там нужно… рублей сто, чтобы они вписали в церковной книге шестнадцать… Вы узнайте, я уверена, что можно: с деньгами все можно сделать!..
– Я думаю, что ты права… Ну, а как ты развяжешься со своим запасным женихом, Аркадием Павловичем?
– Уж тут, мама, придется вам пострадать, потому что, понятно, я буду жертва «обстоятельств» и вашего деспотизма!
– Так-то так, а только я тебе советую, убери ты его пораньше с дороги Вахрамеева, чтобы он не наделал беды.
– Не наделает!..
– А он тебе нравился?.. – Мать пытливо заглянула в глаза дочери, но эти прелестные глаза были глубоки, сини и пусты, как небо, она не прочла в них ничего.
– Вот что, мама! Вы это оставьте и лучше послушайте меня… Вы будете жить с нами и никогда, ни в чем не будете нуждаться, но вот мои условия.
Лицо Марьи Александровны вдруг стало так холодно и серьезно, что мать притихла, поняв сразу, что тут идет нешуточное условие.
– Во-первых, вы будете «прекрасной» тещей для Вахрамеева, заботиться будете о нем во всем до мелочей, – его я прямо сдаю вам на руки, мне будет не до того: второе, вы будете вести все наше хозяйство и не дадите нас очень обкрадывать… Третье, вы всегда будете мне другом и помощником во всем, – согласны?
Мать и дочь хлопнули по рукам и поцеловались.
– Вот, если бы все женщины, мама, понимали так друг друга, как мы с вами, они завоевали бы мир… – сказала Муся и рассмеялась.
Через три дня, в полутемной зале, освещенной одною лампой, прикрытой громадным желтым абажуром, у рояля сидел Аркадий Павлович и в полтона брал какие-то аккорды, грустные, как малороссийская песня. Час тому назад здесь же был Вахрамеев, но узнав, что у невесты мигрень, он оставил ей ворох цветов, конфет и уехал, умоляя никого не принимать до завтрашнего дня.
Аркадий Павлович не слыхал, но сердцем почувствовал за собою какой-то шелест и обернулся: он замер.