Страница 33 из 68
Глава 8
Утром, за день до Нового года, Алексей сказал мне, что авиакомпания организует собрание для семей пропавших пассажиров. Он узнал об этом от коллег — в аэропорту готовили специальный зал, приглашали психологов, представителей поискового штаба. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось от страха и желания. Страха — увидеть чужие лица, чужие глаза, чужую боль. Желания — быть среди тех, кто понимает. Кто знает, что значит ждать, надеяться, бояться.
— Ты хочешь поехать? — спросил он, и в его голосе не было настойчивости, только готовность поддержать любой выбор.
— Не знаю, — честно ответила я. — Боюсь.
— Чего?
— Всего. Увидеть их. Увидеть себя в них. Понять, что я не одна. Или, наоборот, что я одна, но таких, как я, сотни.
Он взял меня за руку, сжал.
— Я поеду с тобой. Если хочешь.
Я посмотрела на него. В его глазах было спокойствие, та самая надёжность, которая стала для меня опорой в эти дни. Я кивнула.
— Хочу.
Мы собирались недолго. Я надела тёмный свитер, джинсы, собрала волосы в хвост. Алексей ждал в прихожей, в обычной одежде — без формы, в тёмной куртке. Он сказал, что не хочет, чтобы его присутствие воспринималось как официальное. Он едет не как полицейский, а как человек, который рядом со мной.
— Ты готов? — спросила я, выходя.
— Я с тобой.
Мы вышли на улицу. После вчерашней метели город был ослепительно белым, чистым, словно только что родившимся. Солнце отражалось от сугробов, и воздух был холодным, прозрачным, звенящим. Накануне Нового года город жил своей жизнью — люди спешили с покупками, дети лепили снеговиков, витрины сияли огнями. И этот праздничный шум казался мне чужим, далёким, словно я смотрела на него через толстое стекло.
Мы сели в машину, и Алексей повёл её к аэропорту. Дорога была чистой — коммунальщики работали всю ночь, расчищая трассы. Я смотрела в окно на украшенные улицы, на ёлки во дворах, на гирлянды, которые уже зажглись, хотя было ещё светло. И думала о том, что где-то там, над океаном, наверное, тоже сейчас день. Или ночь. Я не знала. Я ничего не знала.
— Как ты? — спросил Алексей, когда мы остановились на светофоре.
— Держусь, — ответила я, и это было правдой. Я держалась. За его руку, за его голос, за надежду, которая становилась всё тоньше с каждым днём.
Он ничего не сказал, только сжал мою ладонь, и этого было достаточно.
У здания аэропорта было непривычно многолюдно. У входа стояли машины телекомпаний, люди с камерами, журналисты. Мы прошли мимо них, и кто-то окликнул нас, но Алексей, не оборачиваясь, повёл меня дальше, в боковой вход, куда пускали только по пропускам. Он показал своё удостоверение, и нас пропустили.
Внутри было тихо. Не той тишиной, которая бывает в пустых залах, а той, которая рождается из сотен замерших голосов, из тысяч невысказанных слов. Мы шли по коридору, и я чувствовала, как напряжение нарастает с каждым шагом. За одной из дверей, я знала, собрались люди, которые ждали так же, как я. Которые не спали по ночам, которые прокручивали в голове последние разговоры, которые винили себя, судьбу, Бога. Мои люди. Моя боль.
— Ты войдёшь? — спросил Алексей, когда мы остановились у двери.
— А ты?
— Я подожду здесь. Если понадоблюсь — я рядом.
Я посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к стене, и в его глазах не было ни жалости, ни сочувствия — только готовность. Готовность поддержать, утешить, защитить.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что ты есть.
Он улыбнулся, и эта улыбка согрела меня лучше любого пледа.
Я толкнула дверь и вошла.
Зал был большим — конференц-зал аэропорта, предназначенный для официальных мероприятий. Но сейчас здесь не было ни столов с микрофонами, ни презентационных экранов. Стулья были расставлены рядами, и на них сидели люди. Много людей. Сотни. Я не ожидала, что их будет так много.
Я остановилась у входа, осматриваясь. Люди сидели поодиночке и группами, кто-то держался за руки, кто-то обнимался, кто-то сидел с каменными лицами, глядя в одну точку. Я видела глаза — сотни глаз, красных, опухших, сухих, безумных, потерянных. В каждом из этих глаз была своя история, своя боль, своя надежда.
В передней части зала стояли представители авиакомпании — в строгих костюмах, с папками в руках, с профессиональными, ничего не выражающими лицами. Рядом с ними — люди в форме, спасатели? Полицейские? Я не разбирала. И психологи — я узнала их по мягким голосам, по участливым взглядам, по тому, как они наклонялись к людям, что-то шептали, кого-то обнимали.
Я стояла у входа, не решаясь войти. Сотни людей. Сотни историй. Сотни потерь. И я — одна из них. Моя боль не была уникальной. Моя потеря не была особенной. Здесь, в этом зале, каждый потерял кого-то. Каждый ждал. Каждый надеялся. Каждый боялся.
— Девушка, вы одна? — ко мне подошла женщина в синем жилете волонтёра. — Хотите сесть?
Я кивнула, и она провела меня к свободному месту в третьем ряду. Я села, положила руки на колени и уставилась на сцену, где уже готовились выступать. Рядом со мной сидела пожилая пара — мужчина и женщина лет семидесяти, державшиеся за руки. Женщина тихонько плакала, мужчина смотрел прямо перед собой, и его лицо было каменным.
Я хотела что-то сказать им, но не знала что. Какие слова можно сказать людям, которые, возможно, потеряли ребёнка? Какое утешение можно предложить, когда ты сама стоишь на краю пропасти?
Я отвернулась и снова уставилась на сцену.
Собрание началось с минуты молчания. Диктор объявил её по громкой связи, и зал затих. Сотни людей, сотни замерших сердец. Я закрыла глаза и думала о них. О Маше, которая всегда всех торопила. О Жене, которая мечтала увидеть мир. О Лере, которая умела смешить даже в самые тяжёлые минуты. Где они сейчас? Что с ними? Живы ли? Думают ли обо мне?
Минута закончилась, и на сцену вышел представитель авиакомпании. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с папкой в руках. Он говорил о том, что поиски продолжаются, что спасатели работают круглосуточно, что надежда есть. Он говорил правильные слова, официальные, выверенные. Но я не верила ему. Не потому, что он врал — потому что он был не с нами. Он был по ту сторону, там, где слова были просто словами.
Потом выступал спасатель — мужчина в форме, с усталым лицом, с красными глазами. Он рассказывал о том, как проходит операция, какие сложности, какие перспективы. Он говорил о погоде, о течениях, о глубине. И я слушала его, и каждое слово отзывалось болью.
— Мы не теряем надежды, — сказал он в конце. — Мы ищем. И будем искать столько, сколько потребуется.