Страница 17 из 68
Глава 4
Чат назвали просто — «Четыре». Без пафоса, без лишних слов. Четыре. Те, кто остался. Те, кто не сел в тот самолёт.
Инга создала его на второй день, когда стало понятно, что новостей не будет ни через час, ни через два, ни через сутки. Когда тишина в эфире стала такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Нам нужно держаться вместе, — сказала она по телефону, и в её голосе впервые не было командирских ноток. Только усталость и какая-то странная, непривычная мягкость. — По отдельности мы сойдём с ума.
Я сидела на кухне у Алексея, пила остывший чай и смотрела, как в телефоне появляется новое уведомление. «Четыре». Инга добавила меня, Кристину, Ольгу. И написала первое сообщение:
«Девочки, мы здесь. Давайте договариваться, что созваниваемся каждый вечер. В одно и то же время. Чтобы знать, что все в порядке».
Кристина ответила первой. Коротко, как всегда: «Хорошо. Во сколько?»
«В девять», — предложила Инга.
«Я смогу», — это Ольга.
Я посмотрела на время. До девяти оставалось ещё два часа. Я написала: «Договорились». И убрала телефон.
Алексей вошёл на кухню с папкой в руках. На нём была футболка и домашние штаны, и без формы он выглядел моложе, почти по-мальчишески. Волосы были слегка влажными — видимо, только что из душа.
— Вам пришло временное удостоверение, — сказал он, протягивая папку. — И ещё кое-что. Я съездил в отделение, забрал документы. Вам не пришлось самой тащиться.
Я взяла папку, открыла. Внутри лежало моё временное удостоверение — тот самый тонкий лист с печатью, который теперь заменял мне паспорт. Рядом — справка о краже, копия заявления, несколько других бумаг, смысла которых я не понимала.
— А это? — я указала на толстый конверт.
— Страховка. Вы говорили, что билет был застрахован. Я взял бланки заявления, заполнил образец. Вам останется только переписать и отправить.
Я подняла на него глаза. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня с лёгкой, чуть виноватой улыбкой.
— Вы.. вы сделали это всё для меня?
— Не всё. Я просто съездил в отделение по пути. Мне было не сложно.
— Алексей, — я положила папку на стол. — Вы уже сделали для меня больше, чем любой другой человек на моём месте. Я даже не знаю, как вас благодарить.
— Не надо меня благодарить, — он сел напротив, взял мою остывшую чашку и налил в неё свежего чая из заварочника. — Лучше скажите, как вы себя чувствуете.
Я задумалась. Как я себя чувствую? Этот вопрос задавали мне уже раз сто, и каждый раз я не знала, что ответить. Как можно описать чувство, когда часть тебя висит где-то над океаном, неизвестно где, неизвестно как?
— Как зомби, — честно сказала я. — Встаю, хожу, говорю, но внутри — пустота. Как будто меня выскребли ложкой.
Он кивнул, не выказывая ни удивления, ни жалости.
— Это нормально. Шок. Организм защищается.
— Я знаю. — Я взяла чашку, согрела ладони. — Инга говорит, что мы будем созваниваться каждый вечер. Она создала чат.
— Это хорошая идея. Вам нужно держаться вместе.
— Вы так думаете?
— Уверен. — Он откинулся на спинку стула. — Когда случается такое, люди либо сближаются, либо расходятся навсегда. Слишком больно смотреть друг на друга, слишком много напоминаний. Но если вы сможете остаться вместе, вам будет легче.
Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад я не знала этого человека. А теперь он сидел на моей — нет, на своей кухне, пил со мной чай и говорил такие важные, такие правильные вещи.
— А вы? — спросила я. — Вы сблизились или разошлись?
Он понял, о чём я спрашиваю. О друге, который был в коме.
— Сблизились. — Он улыбнулся уголками губ. — Мы теперь как братья. Он говорит, что я спас ему жизнь. А я говорю, что он просто упрямый, как сто чертей.
— Может, и мои подруги такие же упрямые.
— Может быть.
Мы замолчали. За окном темнело, и в кухне зажёгся свет, который Алексей, наверное, включал автоматически, потому что сам не заметил, как щёлкнул выключателем. На столе стояла маленькая ёлочная игрушка — стеклянный шарик, который он почему-то не повесил на ёлку, а оставил здесь. В нём отражался свет, и я смотрела на это отражение, думая о том, что где-то там, за окнами, за снегом, за облаками, есть океан. И есть самолёт. И есть они.
— Я помогу вам с заявлением, — сказал Алексей, нарушая тишину. — Если хотите, конечно.
— Хочу, — ответила я, и это было правдой. Мне нужно было чем-то занять руки, чем-то занять мысли. Бездействие сводило с ума.
Он достал из папки бланки, разложил на столе. Объяснял, что писать, куда, в какие сроки отправлять. Говорил он спокойно, размеренно, и его голос действовал на меня как успокоительное. Я слушала, кивала, заполняла графы. И постепенно чувствовала, как внутри что-то успокаивается. Не потому, что страхи ушли, а потому, что я делала хоть что-то. Что-то, что имело смысл.
— Вы хорошо пишете, — заметил он, когда я закончила.
— Спасибо. — Я отложила ручку. — Я копирайтер. То есть.. была. Сейчас, наверное, уже нет. Не знаю, когда смогу вернуться к работе.
— Вернётесь. Всему своё время.
Я посмотрела на часы. Половина девятого. Через полчаса — первый созвон в «Четырёх».
— Я, наверное, пойду в комнату, — сказала я. — Скоро звонить.
— Конечно. — Он поднялся, собрал бумаги, аккуратно сложил их в папку. — Если захотите побыть одна — я не буду мешать. Если захотите, чтобы я был рядом — я на кухне.
Я кивнула и пошла в свою комнату. Села на кровать, взяла телефон. В чате было уже несколько сообщений — Инга писала о том, что пыталась связаться с авиакомпанией, но линия была перегружена. Кристина спрашивала, есть ли у кого-то новости. Ольга молчала.
Я написала: «У меня ничего нового. Жду».
Ровно в девять пришёл видеозвонок от Инги. Я приняла, и на экране появилось её лицо — бледное, без макияжа, с красными глазами. Она сидела на диване, закутанная в плед, и рядом с ней на столике стояла чашка, из которой, наверное, давно уже ничего не пили.
— Дашка, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты как?
— Держусь, — ответила я. — А ты?
— Тоже. — Она отвела взгляд, и я поняла, что она только что плакала. — Сейчас Кристину добавим.
Кристина появилась через несколько секунд. Она была в больничной пижаме, на голове у неё был закреплён какой-то странный компресс — видимо, то, что прописали после сотрясения. Лицо у неё было осунувшееся, под глазами залегли тени.
— Привет, — сказала она, и голос её был слабым, каким-то детским. — Я выгляжу ужасно?