Страница 4 из 72
Глава 2
Рогачевский, Бобруйский районы
23 мая 1942 года
Я открыл глаза, когда под потолком землянки еще только-только начала сереть предрассветная хмарь. Часть крыши была приоткрыта, потому можно было смотреть вверх, как будто бы я находился в машине с панорамным люком. И вот, будто сейчас где-то на рыбалке, любуюсь звездным небом. Еще звездным, но вот-вот утро вступит в свои права. Чего так рано подхватился?
Рядом храпели и сопели суровые белорусские мужики. Да, еще подростки. Но как только они вступили в мой отряд, тут же эмансипировались и стали мужиками. А в углу висело на крючках или лежало оружие. Стол, стоящий посредине землянки был полон вычищенных банок немецкого консервированного фарша и редких крошек немецких галет.
Запахи… о них лучше не думать. Тем более, что прохладное утро дает свежесть и забирает зловония от портянок, немытых тел, ну и других не самых интеллигентных ароматов.
Я пошевелился на твердом, — тут даже солома не спасала, — деревянном лежаке. Затекли конечности, и побаливал левый бок. Неудобно и места маловато, но, к удивлению, я вдруг понял, что выспался.
Одна полноценная ночь без выстрелов, тревог и изматывающих марш-бросков сотворила настоящее чудо. Молодое тело, выжатое досуха за последние сумасшедшие дни, жадно впитало этот отдых. Я уже и забыл, каково это — спать больше двух-трех часов. Непозволительная роскошь на войне, за которую сейчас я был искренне благодарен судьбе.
Но времени на раскачку не было. Вчера вечером, перед тем как распустить ребят, я жестко предупредил: подъем с первыми лучами солнца, и до самого заката — тренировки до седьмого пота. И не собираюсь отказываться от этого.
В целом в партизанском отряде итак были занятия, но это скорее разминки, да утренние зарядки. Теория и вялая практика по владению оружием тоже были. Но интенсивные тренировки? Нет, не слышали. Как еще ушли тогда почти всем отрядом из Лучина? Наверное, только исключительно на морально-волевых.
Но я не был идеалистом. И понимал, что до операции в Красном Береге оставались считанные дни. Сделать из этих зеленых пацанов настоящих диверсантов за такой ничтожный срок не смог бы даже бог. Моя задача была приземленнее, но оттого не легче: вбить в них базу.
То немногое, что позволит им не умереть в первые же секунды настоящего боя. Сейчас я не сделаю из них идеальных солдат. Но научить их не впадать в ступор и не бежать в панике, когда над головой свистнет первая пуля, — это было в моих силах. Остальному научит война.
Я выбрался из все же душной землянки наружу и прищурился от утреннего света. Воздух был пронзительно-свежим, одурманивающе пахло сырой хвоей. У входа, на грубо сколоченной скамье, стояло потемневшее от времени деревянное ведро, прикрытое от лесного мусора сбитой из грубых досок крышкой. Сверху лежал самодельный ковш, вырезанный из большой жестяной банки с туго прикрученной проволокой вместо ручки. Кто-то даже проявил творчество. Ручка в ковше была выполнена в виде лосиной головы.
Кстати, нужно узнать, кто тут мастер по дереву. Есть у меня задумки, как улучшить вооружение моего отряда. Нет, даже не улучшить, наверное, а приобрести почти бесшумные средства поражения противника.
Я знал, что глушитель был изобретен. Хотелось бы по-современному работать, огнестрельным оружием с глушителем, но если изготовим арбалеты, да еще и многозарядные, по китайским лекалам, то это очень многое… И здесь уже речь не только о боевых операциях, а еще и об охоте. Вон, на тех же куропаток с арбалета — самое то охотиться. Или на уток.
Я сдвинул крышку, зачерпнул прохладной воды и с наслаждением плеснул в лицо. Холод обжег кожу, окончательно вымывая из головы остатки сна. Жестко растерев мокрое лицо рукавом гимнастерки, я повернулся к прогалине, собираясь будить отряд, но замер от удивления.
Мои новобранцы уже толпились на поляне. Зрелище было еще то: кто-то сидел на поваленном бревне, клюя носом и заново перематывая сбившиеся портянки; кто-то зябко переминался с ноги на ногу, кутаясь либо старенькую ватную телогрейку, либо в трофейный, не по размеру большой немецкий китель.
И только Лиза резко выделялась на их фоне. Она стояла чуть в стороне, идеально собранная и подтянутая. Густые волосы стянуты в тугую косу, переброшенную через плечо, гимнастерка строго подогнана по талии широким армейским ремнем. Бодрая, взгляд цепкий и ясный.
Глядя на ее прямую спину, я усмехнулся про себя, сразу всё поняв. Будить никого не понадобилось, потому что это она подняла отряд до моего прихода. Всё еще пытается загладить вину?
Рядом с ней, прислонившись к стволу, стоял Мартын. Сегодня уже без костыля. Хорошо, значит, пошел на поправку. Но все равно брать его на операцию в ближайшее время не буду. А вот в особой, легкой форме тренироваться, ему нужно.
И даже Гром уже был здесь — носился среди ребят, задорно виляя хвостом, а завидев меня, подбежал и приветственно ткнулся мокрым носом в ладонь.
— Ах, ты мой проказник, — приговаривал я, почесывая пса за ухом.
Не хватало только нашего старшего бойца. Но дед Макар наверняка появится позже — после ранения ему требовался отдых. И стоило мне только подумать об этом, как из санчасти, прихрамывая, вышел и сам старик.
Наш отряд оказался единственным в лагере, кого подняли в такую рань. Партизанская база, конечно, никогда не спала целиком: где-то менялся дозор, глухо бормотали дежурные у костров, кто-то только возвращался с ночной вылазки. Лес дышал в своем тревожном ритме. Но здесь, на прогалине, сейчас стояли только мы. Мои «Неуловимые».
Я выстроил их перед собой, внимательно вглядываясь в заспанные лица. Вид у них был помятый, под глазами залегли темные круги от въевшейся усталости, но обреченности в них не было. Наоборот — сквозь утреннюю зябкость проступала упрямая, жадная готовность. Они ждали моего слова.
Сегодня мне предстояли своеобразные смотрины. Прежде чем лепить из этих ребят бойцов, я должен был прощупать материал. Увидеть, кто жилист и резок, а кто берет глухим упрямством. У кого варит котелок, а кто привык работать исключительно мышцами. В нашем деле слепо муштровать всех под одну гребенку — верная смерть. Каждому нужно найти свое место, превратить их скрытые таланты в оружие, чтобы отряд заработал как единый часовой механизм. Иначе мы просто похороним здесь и время, и их самих.