Страница 48 из 142
Дедок внимал, изумлённый и настороженный, будто дитя слушающее страшную сказку. Слизевик впитал и второй слизевой пластырь, в результате чего их взорам стало доступно пятнышко отёка, оставшееся не месте укола. Слон с размаху впечатал автошприц в то же предплечье Халимы, словно собирался сделать ещё одну инъекцию. Конечно, одной лапой, без помощи ассистента, этот слуга не мог нажать кнопку и активировать иглу. Но старичок всё равно вздрогнул от испуга и неотрывно уставился в область контакта с поразительной штуковиной. Страх и любопытство боролись в нём. Побеждал слизевик, который осуществлял всё, что задумано маткой, независимо от опасений пленника.
Приподняв шприц, коллективный разум всё же нажал кнопку и добился того, что пару капель лекарства упали на предплечье боката. Халима опять вздрогнул, когда холодная жидкость коснулась кожи, и немного заёрзал. Слуга в заключительный, третий раз произнёс заветные слова и пронёс инъектор у деда перед глазами. Халима замер с открытым ртом и шокированным взглядом. Пальцы его теперь как-то неуверенно елозили по рубцу, а вид был такой, словно он узнал что-то непостижимое, не укладывающееся в голове.
Фёдор постарался проникнуться пониманием к тому, что испытывает старец. На самом деле он и сам ещё недавно реагировал на всё также. Нынче же перерожденец уже просто устал удивляться происходящему. Если завтра к нему явится Бог или дьявол во плоти, он будет не сильно обескуражен.
Слизевик передал шприц обратно помощнику. Пожилой гуманоид тем временем медленно менялся в лице, и не в лучшую сторону. Голова его содрогалась, к глазам подступали слёзы, сбивчивое дыхание наполнялось сдавленными всхлипами. Схватившись за лоб, он перевернулся на бок и весь сжался. Глубокое удивление Халимы сменилось истерикой. И вот этого понять Фёдор уже никак не мог. Почему старик так опечалился из-за факта применения на нём инъектора? Или у него просто накопилось, и это горечь от всех выпавших на долю трудностей?..
Постепенно дедок полноценно разрыдался, начав выть во всю. Лёжа на боку и опираясь на локоть, он вздымал вторую руку к потолку и что-то проговаривал. Слова смешивались с мучительными, полными моральных страданий стонами. Халима выглядел не просто разбитым — он был раздавлен, сокрушён! У него будто бы отняли самое дорогое! Словно он только что потерял всю семью из-за несчастного случая. Словно дело всей его жизни в одночасье пошло прахом.
Картина в комнате была такая, что хоть на холст забирай. Опирающийся на локти старец под невыносимым гнётом судьбы, бессильно свесил голову к земле и ронял слезы с впалых щёк. Не такого состояния Фёдор желал от своего важнейшего пленника…
Мыслительный центр распорядился запереть Халиму в его комнате и обеспечить учителю наилучшие условия пребывания из возможных. Ему в распоряжение была передана самая качественная одежда и свежайшие постельные принадлежности доставленные из деревни. С пищевого склада принесли абсолютно все вариации вкуснейшей еды. Для размещения всех этих яств пришлось собрать два дополнительных стола в придачу к имеющемуся. Силиконовый гамак старика был расширен в два раза и завален подушками и матрасами из хорошей ткани и перевьев.
Как же отреагировал Халима на все эти дары? В своём новеньком тёплом тулупе он отвернулся от столов ломящихся от снеди, встал впритык к стене и уставился на серый бетон. Даже не на статуэтку медведя, стоявшую в нише поблизости — она с наклеенным стикером перевода находилась здесь ещё со дня ночёвки Жакару — просто на пустую, шероховатую плоскость… В таком положении он не двигал руками, почти не моргал и только тихо дышал через приоткрытый рот. Взгляд распухших от слёз глаз был лишён всяких эмоций кроме лёгкой усталости. В Халиме читалось лишь… полное опустошение.
«Что же мы натворили, что довели его до такого⁈» — переживал Фёдор. — «Может не стоило мстить деревенским? Он теперь считает, что раз не удалось реализовать мирный план, то всё пошло по другому, кровавому сценарию, и не хочет быть причастен к геноциду собственной расы.»
«Людская логика всегда идёт по пути максимального самоуничижения?» — брезгливо прокомментировала королева — «Вообще-то ему было почти насрать на происходящее, пока он не докопался до сути своего исцеления. Его собственная шкура — вот что заботит Халиму больше всего. И правильно. Старый умудрённый жизнью мужчина не может мыслить иначе.»
«Ладно… Дадим ему время. За свой подвиг он заслужил отдых.» — принял решение человек.
Все насекомые кроме светильников покинули покои учителя, после чего тюремный слизевик запечатал проход толстой перегородкой. Это было сделано в первую очередь потому, что Фёдор уже в скором времени планировал выпустить из камеры Миару. У его придворного столяра, а теперь, по совместительству и табачника, на предстоящий день была запланирована уйма работы.
Днём ранее бывший жуколов занимался обрезанием листов с кустов доставленных из табачной деревни. Он обработал все двадцать растений, оставив только голые стебли, и в результате его обеденный стол оказался сплошь заложен маленькими, похожими на помидорные, листьями. Миару накладывал их стопками, так что в итоге получилось несколько слоёв.
Перед сном бокат обратился к надзирателю и жестами объяснил ему, что заготовленную листву необходимо поднять на поверхность. А кроме того, и самому Миару потребуется выйти из бункера, дабы поучаствовать в дальнейшем процессе производства. Иначе у них ничего не выйдет…
Фёдор немного поразмыслил и дал согласие на такой план. Один раз мастер должен показать, а затем подконтрольные организмы сами будут справляться, повторяя проделанное им.
Инвалид проснулся рано, часов в пять утра. Шум грузчиков, разносящих по складам вещи, помешал ему выспаться. В это время Халима ещё не пришёл в себя и не вышел из состояния эмоционального выгорания. Он лишь переместился на лежанку и теперь неподвижно пялился в потолок, вместо стены.
Пробудившегося столяра на табурете повстречал завтрак из большого ломтя свежего хлеба и кувшина козьего молока. Фёдор решил кормить Миару не самыми вкусными и наиболее скоропортящимися продуктами. Судя по выражению, первый пленник оказался приятно удивлён таким презентом. Он съел всё до последней крошечки и выпил до последней капли. Затем взор его заспанных глаз обратился на стол и полки забитые недоделанной работой.