Страница 39 из 66
— Я проверял, — сказал Доббс. — Большинство организаций записи не вели или вели небрежно. Но я могу попробовать ещё раз — более систематично. — Он встал, взял шляпу. — Я пришлю отчёт через две недели.
— Через две недели, — повторил Кэл.
Доббс ушёл. Кэл оставался в кресле ещё несколько минут, глядя на погасший камин. Потом позвал Карра. Последние месяцы 1914 года, дела в бизнесе шли плохо. Это была уже не то “плохо”, которым можно было назвать просто неудачным кварталом. Это было системное, медленное, неостановимое ухудшение, которое Кэл видел в цифрах каждую неделю и которое не поддавалось ни одному из тех инструментов, которые он привык применять. Сталелитейная отрасль переживала трансформацию. Старые контракты заканчивались, новые давались с трудом — конкуренты на Среднем Западе работали с более низкой себестоимостью благодаря новым технологиям, которые Кэл всё откладывал внедрять, считая расходы преждевременными. Теперь выяснялось, что преждевременными они не были. Железные дороги — его традиционные покупатели — сокращали закупки рельсов: основная сеть была проложена, новые линии строились медленнее. Угольные шахты приносили меньше, чем прежде: цена угля упала, а профсоюзные требования выросли. Банк “Моргана” прислал уведомление об очередном пересмотре условий. На этот раз это была — не просьба, а требование: дополнительное обеспечение по займу или досрочное погашение части долга. Карр сидел напротив и говорил тихо, без драматизма — он умел доносить плохие новости спокойно, что само по себе было ценным качеством:
— Если продать угольный пакет сейчас — это закроет требование банка и даст небольшой запас ликвидности. Но это пятая часть регулярного дохода.
— Я знаю, — сказал Кэл.
— Если не продавать — нужно найти другое обеспечение. Один из нью-йоркских домов, например.
— Нет, я не готов…
— Тогда уголь.
Кэл молчал.
— Или, — добавил Карр, помолчав, — если бы удалось найти значительный ликвидный актив другим путём... — Он замолчал, поняв, что зашёл не туда.
— Ожерелье, — мрачно произнёс Кэл.
— Я не имел в виду...
— Не юли, Карр — Кэл встал и подошёл к окну. — Ты всё правильно понимаешь. Если бы то самое ожерелье, какое я имел глупость подарить своей будущей жене, было у меня здесь. Сейчас. Все вопросы закрылись бы сами собой. Сейчас этот бриллиант стоит по меньшей мере двести- триста тысяч долларов. А из-за поднятой шумихи газетчикам по поводу гибели “Титаника" — теперь все вещи спасённые с него становятся в несколько раз дороже, это значит ожерелье могло потянуть бы сейчас и на бо́льшую сумму…Банки стояли у меня в очереди умоляя положить его под проценты к ним и готовы были бы мне дать любой кредит. Поэтому, если Роза всё таки жива и камень при ней,— это решило проблему с банком и дало бы время на реструктуризацию. — Пауза. — Она не имеет на него никаких прав. Мы не были женаты. Это моя собственность. Я имею право требовать возврата ожерелья.
— Юридически — да, — осторожно сказал Карр. — Но чтобы требовать возврата, нужно сначала найти человека.
— Доббс работает.
— Понимаю. — Карр убрал бумаги. — Я сделаю запрос на реструктуризацию в банке. Попробуем выиграть время.
— Делайте.
Ужин в тот вечер был молчаливым.
Руфь давно научилась читать настроение Кэла по тому, как он садился за стол: если прямо — можно говорить. Если ссутулившись, держа бокал ещё до того, как подали первое, — лучше молчать. Сегодня был второй случай. Но Руфь, в отличие от прислуги, молчать умела лишь до определённого предела. Она слышала разговор — не намеренно, дверь библиотеки была приоткрыта, и несколько фраз долетело до гостиной, где она сидела с шитьём. Она не слышала всего, но “Доббс”, “ожерелье” и “она жива”— сложились в её голове словно мозаика с той скоростью и точностью, на которую способен ум человека, давно ищущего подобные знаки. Роза могла быть жива! Эта мысль — которую Руфь давно, тайно, никому не признаваясь, держала в себе, как держат раскалённый уголь в сложенных ладонях, — вдруг получила форму и вес. Кэл нанял детектива. Это означало, что он тоже думал об этом. Что он не был уверен в её гибели. Руфь отложила шитьё, сложила руки на коленях и некоторое время сидела совершенно неподвижно, думая. Если Роза жива, если её найдут — и если брак всё-таки состоится — то всё, что было разрушено ночью с четырнадцатого на пятнадцатое апреля 1912 года, можно будет восстановить. Не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы снова жить так, как она привыкла жить, — в тепле, в достатке, с положением в обществе, которое давала фамилия богатого зятя. За ужином она выждала, пока Харрисон подал второе, выйдет из комнаты, и как бы между прочим произнесла:
— Кэлвин, я хотела бы сказать вам кое-что…
Кэл поднял взгляд.
— Я знаю о детективе, — сказала она. — Случайно услышала. Я не подслушивала намеренно.
Повисла пауза. Кэл смотрел на неё.
— И что же?
Руфь сложила руки на столе — жест, который у неё всегда обозначал серьёзность намерений.
— Я хочу сказать вам, — произнесла она мягко, с той теплотой, которую умела включать как лампу, — что вы добрый человек, Кэлвин. Несмотря на всё — на трудности, на дела, на всё, что вам пришлось пережить, — вы ищете её. Вы готовы простить. Это говорит о большом сердце, и я... я глубоко тронута этим.
Она сделала паузу, позволив словам осесть. Глаза у неё были влажными — ровно в той мере, в какой нужно было.
— Роза была бы...
— Руфь, — холодно перебил её красноречие Кэл.
Она замолчала.
— Я ищу её не из-за своего большого сердца, — сказал он. — Я ищу её потому, что она унесла другое сердце… мою собственность. — Он отрезал себе кусок мяса, не торопясь. — “Сердце океана” сейчас стоит не меньше двухсот тысяч долларов. Роза— не была моей женой — она была моей невестой, которая сбежала. Помолвка была расторгнута самим фактом её исчезновения. Значит, камень принадлежит мне, а не ей. И я намерен его вернуть, если она жива.
Руфь сидела с тем выражением, которое появляется, когда иллюзия — пусть намеренно созданная, пусть самой же собой — всё равно рассыпается быстрее, чем хотелось бы.
— Кэлвин, как вы можете быть таким жестоким? — сказала она тихо.— Моя девочка, если она и вправду жива, перенесла столько испытаний, а вас интересует только ожерелье, какое вы же ей и подарили в знак своего внимания.