Страница 6 из 75
Мы небольшими перебежками протащили императора с его телохранителем. У французов была анархия. Там еще не до конца поняли что на самом деле произошло. И я надеялся на то, что такое состояние будет как можно дольше. У головной «Авроры» механики сбросили маскировочные ветки и сено. Двигатели пока молчали.
Рустама принайтовали к борту отдельно от хозяина. Иван сам проверил пряжки и грубо развернул мамелюка спиной к императору. Фанатик попытался вывернуть шею, но получил тычок под ребра и затих. Стрелец рядом плотоядно осклабился, проверяя натяжение, и тут же сделал вид, что просто поправляет амуницию.
Бонапарта усадили ближе к центру, подальше от бортов и рычагов управления. Я проверил крепление к поясному кольцу и страховку на руках. Затянул так, чтобы дышать мог свободно, а вот вскочить без посторонней помощи — уже нет. Император сносил экзекуцию довольно стоически, правда сверлил меня таким взглядом, что я кожей чувствовал расстрельные списки, которые он уже составлял в уме.
Лукьян навис надо мной, перекрывая сектор от завала. Когда я наклонялся к пряжкам, он делал полшага вперед. Когда проверял борт — поворачивался к полякам. Антипка из своей низины едва не сорвался с места, увидев кровь на кафтане подопечного.
Пахомов, не отрывая глаз от дороги, отступил к машине.
Снайперы прятали линзы, рассовывали баллоны и грузили сумки. Какой-то молодой стрелок скосил глаза на императора, но тут же получил от Пахомова леща. Парень вернулся к работе, но я успел заметить, как он скалится. Сегодня улыбались все, кто мог выкроить на это хотя бы полвздоха.
Добравшись до кустов, Фигнер сорвал с себя французские эполеты и с наслаждением вбил их каблуком в грязь. Стер кровь с разбитой губы — и когда только успел. Он окинул взглядом «Аврору», Наполеона, меня и еще сильнее ухмыльнулся. В глазах разведчика полыхало такое счастье, от которого становилось страшновато.
За поваленной сосной французы проломились через бурелом. Сначала в ветвях замелькали медные каски, затем штыки, а следом из порохового дыма вывалилась плотная цепь. Это был авангард, но каждый из нас понял, что охота началась.
Кто-то из наших забористо выматерился. Толстой взмахнул рукой, ускоряя погрузку. Ему не нравилось, как у него из рук выхватили вожжи управления, но он решил, видать, плыть по течению. Казаки Дениса еще вязли в рубке с поляками на фланге, но передовые уланы уже выкатывались к низине. У нас оставались считанные минуты. Может быть, только те секунды, что нужны Ивану для запуска двигателей.
Я стоял у борта головной «Авроры», и картинка происходящего складывалась в голове в общую картину. Губы всё-таки разъехались в безумной ухмылке. Пришлось уткнуться взглядом в пряжку, чтобы пленники не увидели этого оскала.
Иван завел двигнатель. Император Франции сидел в нашей машине, прикрученный ремнями, а французская пехота начинала дышать нам в затылок.
Мы взяли его живым. Теперь оставалась сущая мелочь: увезти эту проблему куда подальше.
Ваня взмахнул рукой, люди у передка сыпанули в стороны. Машина натужно тронулась. Внутри кожуха со скрежетом провернулся механизм, выбирая первый оборот и «Аврора» поползла по просеке.
Я устроился напротив корсиканца, вполоборота, держа в поле зрения его стянутые руки да и самого мамелюка. На первых же ухабах меня приложило плечом о деревянную стойку, затем ход выровнялся. Пленников мотало вместе с нами. Наполеон сидел хмурым, дышать и сидеть прямо он мог, а вот броситься на Ивана или сигануть за борт — уже нет.
Его мамелюк сидел боком, руки стянуты так, чтобы только балансировать на толчках. Иван намотал конец поводка к своему креслу. Стоило фанатику дернуться в сторону хозяина, как Ваня рывком впечатывал его обратно в борт. Стрелец на задней ступеньке сторожил мамелюка, держа палец на спусковой скобе карабина, но то и дело косил глаза на императора.
Позади, у тракта с рухнувшей сосной, кипел бой. До нас долетал отрывистый лай команд, грохот и работа нашей пневматики — часть стрелков прикрывала отход.
Снаружи, по левому борту, шагал Лукьян. По уму упрямцу следовало держать внешний радиус, сканируя кусты, а он маниакально лип к моему борту. Отбитые ребра мешали ему дышать, он сипел. Я поймал его взгляд и зло мотнул головой: оттянись на фланг! Юноша послушно сделал полшага в сторону и продолжил идти. Убью дурака, если, конечно, благодаря этому упрямству сам останусь жив.
Бонапарт молчал, правда умудрялся хладнокровно сканировать диспозицию: Ивана у рычагов, стрельца, мои руки на трости, тень Лукьяна за бортом. Ярость, полыхавшую в его глазах у кареты, император задвинул подальше. Пистолет потерян, верный пес на поводке, гвардия отрезана.
— Вы делаете хорошую работу, — небрежно бросил он по-французски.
Я скользнул взглядом по кожаным путам на его запястьях, затем поднял глаза:
— Я бы назвал ее красивой.
Да, не удержать мне все же радость от того что получилось. Император чуть склонил голову.
— Красивую… Даже не знаю. Главное, чтобы она была полезной. В Париже лучше понимают такие вещи, чем в Петербурге.
Я промолчал, «Аврора» перевалилась через корневище, меня швырнуло в сторону. Бонапарт удержал равновесие, даже не дернувшись. Даже в кандалах он сохранял грацию.
— Я дам вам мастерскую, хоть весь Версаль, — произнес он довольно тихо. — Людей, металл, лучшие камни, печи. И конечно полную защиту.
Говорил он так, словно по-хозяйски распоряжался будущим ценного специалиста. Сумму он назвал чуть позже, как бы вскользь. Астрономическую, с шестью французскими нулями. Даже залакировал предложением титула.
Я отвернулся, вглядываясь в просеку.
Звон монет пролетел мимо ушей, мишура титулов тоже. Но обещание мастерской и даже Версаля…
Воображение нарисовало современный верстак под идеальным светом, наборы швейцарских штихелей, жаркие горны, толковых подмастерьев, чистую эмаль без песка и серебро без примесей. Вся Европа работала бы на качество этой мастерской. Я мог бы получить место, где я снова стану создавать красоту ради искусства, а не клепать железо, от которого на другом конце поляны люди падают с пробитыми черепами.
Меня тянуло не к этому коротышке в грязном сюртуке, меня ломало от тоски по нормальной работе, которую он так мастерски мне нарисовал.
Паскудное чувство. Дешевый подкуп можно легко отсечь. А вот когда тебе предлагают вернуть душу — это как выдирать из-под ногтя ржавый гвоздь. Я вдруг осознал, как же я устал от этой бойни. От грязи, крови, шифрованных донесений, перебитых рук и вечного превращения таланта в орудие убийства. Эта призрачная мастерская в Париже на долю секунды предательски дернуло сердце к приманке.
Император этот миг уловил.
— Во Франции вы станете Именем, — припечатал он. — Я умею ценить тех, кто способен создавать новое.
Услышав голос хозяина, Рустам дернулся, но Иван укоротил поводок. Стрелец на подножке клацнул затвором карабина. Смысла французских фраз он не понимал, но тон уловил.
Я едва не сорвался в жалкую проповедь про то, что его хваленая мастерская — лишь позолоченная клетка; про то, что он сам перешел Неман и развязал эту бойню. Все эти фразы выстроились в голове, как парадные полки на смотре. Но я сдержался.
Выждав пару секунд, пока колеса прогрохочут по корням, Бонапарт сменил пластинку, перешел в наступление.
— Тогда подумайте о тех, кто стоит за вашей спиной, — голос стал более вкрадчивым. — За такими игрушками всегда прячутся деньги, механики. Тот человек, что сдерживает мою гвардию. И тот ваш скоморох в французском мундире.