Страница 20 из 75
Врач положил ладонь Толстому на плечо, проверил бинты и велел спать. Граф выдохся. На лбу выступил пот, губы пересохли, дыхание стало совсем коротким.
Я только и успел спросить:
— Считаете, я виноват перед вами?
После долгой паузы Толстой ответил. Сперва посмотрел на офицера, затем на врача и лишь потом — прямо мне в глаза.
— Я вас другом считал.
Врач потребовал закончить разговор. Офицер сделал пометку, хотя едва ли понял, что произошло. Толстой закрыл глаза. Он даже не отвернулся — сил больше не осталось.
На своей подстилке я уставился в потолок. Да чтоб тебя, Федор! Не мог я по-другому! Возможно сейчас Бонапарт попадет в руки Александра и будет мир. Французы вернуться назад, русские войска не потеряют стольких замечательных людей, не будет Бородино и сожжения Москвы.
Но Толстой считал, что в самую черную минуту я отобрал у него Отряд, заставил людей платить за мое безумное решение.
Друзьям такое порой не прощают до самой смерти.
После этого разговора Толстой надолго умолк. Французы времени тоже не теряли.
Вскоре ненадолго заглянул Даву, на сей раз без свиты. Перебросившись несколькими словами с врачом, он мельком осмотрел мою повязку и распорядился оставить нас в покое до особого распоряжения. Маршал говорил вполголоса, и все же присутствующие сразу подобрались. Я вообще не понимал чего он тут торчит. Маршал же — так иди и командуй, а он торчит возле раненных пленников.
Между нашими лежанками Даву остановился и внимательно посмотрел на меня. Я вдруг понял, что факт о захвате императора Франции стал достоянием общественности, поэтому он теперь вынужден тянуть из меня сведения, причем в страхе что сломается источник сведений. Я стал более ценным.
Но, к моему удивлению, он не спросил ничего у меня и ушел.
Перед глазами встал Александр Павлович. Скоро ему доложат, что Наполеона сцапали в лесу, связали и увезли на машине.
Из обрывков разговоров за дверью я понял, что мои догадки о слухах распространяются, солдаты судачат о плене императора. Кажется, все армии остановились на своих позициях, в попытке понять что делать дальше.
Размышляя обо всем этом, мне кажется я понял что именно бесило Толстого.
Граф открыл глаза сразу, едва за Даву закрылась дверь.
— Слышали? — выдохнул он.
Врач и офицер встрепенулись, хотя Толстой говорил по-русски и их мнением не интересовался.
— Слышал.
— Для вас это все еще удача, Григорий Пантелеевич?
Я замешкался с ответом. Конечно же, это удача. Захват Бонапарта открывал огромные возможности к окончанию войны.
Федор ждал.
— Если это остановит бойню, то конечно да, — отрезал я. — Удача.
Прикрыв глаза, он с трудом набрал воздух.
— Маршала можно пленить. Генерала — убить. Корпус — разбить в щепки. Государей берут иначе.
Спокойный тон раздражал. Французский офицер, не понимая смысла, прилежно заносил в книжку сам факт беседы. Заметив движение пера, Толстой на время замолчал.
Я покосился на нашего надзирателя. Нелепая сцена: двое русских пытаются объясниться, третий ловит каждое движение губ и понятия не имеет, какую бурю заносит в строку. Или же делает вид, что не понимает. Не думаю, что к нам подбросили того, кто не знает русского.
— Он узурпатор, — произнес я.
— Для нас с вами — хоть черт с рогами, — отозвался Толстой. — Дворы Европы признали его коронованным.
— Корона бессмертия не дает, да и неприкосновенности тоже.
— В вашей мастерской — возможно.
Хотелось огреть своего товарища. Вот как ему объяснить то, что не входит в его систему координат? Чуть успокоившись, я мысленно подбирал слова, хотелось возразить, что ремесло здесь ни при чем, однако я вовремя прикусил язык. Федор не ерничал. Именно так он видел мир. Для меня любая вещь и любой человек имели вполне определенную цену: работает, приносит пользу, мешает делу. Наполеон шел на нас войной, и мы вырвали его, Наполеона, словно деталь из часового механизма. Для мастера все сводилось к узлу, приложенному усилию и полученному результату.
Сам Толстой принадлежал дворянскому миру, где я до сих пор ворочался с грацией медведя. Государи писали друг другу письма и обменивались любезностями, пока их армии месили людей в грязи. Неписаный порядок признавал их своими. Враг мог оказаться подлецом, однако с коронованным противником полагалось обращаться особым образом.
Мое нутро такой порядок отвергало. В моем возрасте поздно верить в святость золотого обруча на чужой голове.
С бесконечной усталостью Федор посмотрел на меня.
— Вы выбили опору из-под трона.
Как же он бесит своим мышлением. Получается, в наших руках оказался человек, на котором держалась вся французская война. Даву потому и побледнел, а французы ходили по лазарету, словно под ногами лежало битое стекло. Раненого Наполеона станут лечить. Убитого превратят в мученика. Связанный русскими партизанами император Франции становился капканом уже для Александра.
Я упрямо твердил себе, что дворцовые тонкости ничего не меняют. Бонапарт шел на нас войной, мы схватили его по праву сильного. Государь может выставить пленника перед Европой и продиктовать условия: мир, границы, любые уступки, лишь бы прекратить мясорубку.
Чем дольше я лежал и думал, тем яснее проступала оборотная сторона. Объяви Александр о пленении, весь континент уставится на него. Что делать с «братом по короне»? Гноить в крепости? Везти в Петербург как трофей? Или отпустить ради сохранения лица всей монархической братии, чтобы завтра такой способ войны не обернулся против них самих?
От последней мысли я едва не заскрипел зубами. Отпустить? После крови у гати, пробитой груди Толстого, после Пахомова и Вани? Я отказывался это принимать.
По лицу Федора ясно, что он отлично представляет творящееся в моей голове.
— Теперь государю придется разгребать то, о чем он ваш Отряд не просил.
— Думаете, вернет его?
— Думаю, вы опять рассуждаете как мастер, а не политик.
Тут он прав. Я и правда относился к истории как к ремонту: вот поломка, вот новая деталь, ставь и проверяй. Для людей в коронах каждая деталь тянула за собой династические обязательства.
— Оставь его на воле — он снова поведет полки, — напомнил я.
— Верно.
— Значит?
— Значит, вы превратили военное дело в государево.
Спорить было не о чем. Впервые я взглянул на случившееся глазами человека этой эпохи.
Хотелось крикнуть, что Наполеон для меня источник войны.
Я промолчал.
Толстой перевел глаза на потолок.
— Ваши расчеты грандиозны, Саламандра, — прошептал он напоследок. — Только люди в них — живые.
Ответа не нашлось. Самое паршивое заключалось в том, что верни меня в тот лес, я поступил бы также. Возможно, я выбрал бы иные сигналы и лучше рассчитал риск. Все равно приказал бы брать Бонапарта. За этим человеком шла армия, следом тянулось все, что я хотел предотвратить.
Впервые я допустил по-настоящему тошную мысль: Александр и впрямь способен отпустить Наполеона. Слабость здесь ни при чем; государь мог остаться верен порядку, который я только что разбил вдребезги.
Принять такое оказалось выше моих сил. Выходило, кровь моих парней купила пленника, которого вернут назад в обмен на красивую печать.