Страница 19 из 75
С Татьяной все было сложнее. Врач запретил ей говорить, и она лежала с закрытыми глазами, любой принял бы ее за спящего после удара мальчишку. Татьяна слышала каждое русское слово и каждый шаг у стола Толстого, каждое французское распоряжение. Больше всего хотелось сказать ей по-человечески: «Таня, держись».
Дождавшись, пока врач отойдет к тазу с водой, я заговорил так, чтобы караульный слышал тон, но не понимал смысла.
— Лукьян, язык держи. Ты при раненых.
Татьяна открыла глаза, посмотрела сперва на меня, затем на караульного и снова опустила веки. Татьяна чуть согнула пальцы у края подстилки и расслабила их.
Теперь мало было хранить собственное молчание.
Наложив последний слой повязки, врач велел ослабить свет. Толстой лежал неподвижно, и я уже решил, что он снова провалился в беспамятство, когда граф сжал правой рукой край подстилки.
Караульный у изголовья подался вперед, офицер с книжкой приготовился писать. Врач поднял ладонь, требуя освободить место, и наклонился к раненому.
Открыв глаза, Толстой долго и мутно смотрел в потолок, словно еще слышал лес и пытался понять, откуда вместо мокрых корней взялись балка и лампа. Затем перевел взгляд на врача, французский мундир у стола и караульного с ружьем. Попытался повернуть голову, дернулся от боли и прищурился.
Мне хотелось позвать его, предупредить. Но пришлось молчать.
Толстой перевел глаза и остановился на мне. Несколько мгновений он всматривался в мое лицо, но затем — узнал.
Глава 9
Несмотря на то, что Федор Иванович пришел в себя, он был слаб и часто терял сознание. К закату Толстого все же вытащили из забытья. До этого он лежал на соседнем столе среди окровавленных бинтов, тяжело дышал, и черная щетина заостряла осунувшееся лицо. Лекарь почти все время держался рядом, проверял повязку на груди, искал пальцами пульс на шее, прислушиваясь к свисту при каждом вдохе. У изголовья устроился офицер с книжкой; за его плечом маячил караульный. Французы пока толком не разобрались, кого подобрали, однако чин раненого явно сочли немалым.
На подстилке у стены я вовсю изображал покорного калеку, хотя выходило паршиво. Стоило Толстому хрипнуть или попытаться шевельнуть рукой, как все тело собиралось для рывка. Пару раз врач косился через плечо, и тогда приходилось с усердием изучать потолок, копоть на лампе либо трещину в штукатурке. Годилось любое занятие, лишь бы взгляд не выдал: на столе лежит мой человек. Актер из меня аховый, конечно.
Татьяна находилась в стороне, прикрыв глаза, а Антипка вжался в угол и низко опустил голову. Разговаривать никто не рвался. В лазарете хватало французских ушей, вдобавок, как я понял, Даву распорядился заносить в записи каждый наш чих.
Очнулся Толстой резко. Пальцы правой руки впились в край подстилки, грудь поднялась в натужном вдохе, веки распахнулись и врач сразу склонился над ним. Несколько секунд Толстой смотрел в потолок, затем перевел глаза на лекаря, мундир офицера и штык караульного. Мыслью он еще оставался в лесу и ждал нового удара. Хотя при первом пробуждении уверен, что узнал меня.
Первым заговорил худой рыжеватый француз:
— Имя и чин.
Толстой моргнул. Секунду казалось, что сейчас граф пошлет его в дальнее путешествие, он может. Потом заметил книжку, караул, меня у стены, Татьяну и Антипку на соломе. Разобрался в ситуации довольно быстро.
— Граф Федор Иванович Толстой, — прохрипел он. Каждое слово давалось через силу. — Русский офицер.
— Граф? — уточнил француз.
В ответ Толстой промолчал.
Офицер жестом показал помощнику, велев записывать. Лекарь выставил ладонь, давая понять, что сейчас раненому требуется покой. Француз отступил на шаг, хотя книжку оставил раскрытой.
Я ждал, когда Федор посмотрит на меня. Ждал по-дурацки, наверное даже по-детски. Лежишь в плену, бок горит огнем, кругом враги, и все равно надеешься, что друг признает тебя. По привычке я потянулся к трости, к набалдашнику в виде саламандры, однако пальцы не нашли искомое.
Наконец Толстой повернул голову в мою сторону.
— Федор Иванович, — тихо позвал я.
Секунд пять он разглядывал меня мутным взглядом. И все же внутри уже собрался. Сквозь слабость проступал прежний граф, способный пошутить так, что собеседники сначала хохотали, а потом решали, пора ли стреляться.
— Григорий Пантелеевич, — ответил он.
При французах обращение звучало прилично. Мне же в этих двух словах почудилась стена., исчезла прежняя теплота.
— Живы, — сказал я. — Слава Богу.
Врач насторожился. Толстой слабо шевельнул пальцами, отмахиваясь от назойливой мухи.
— Люди?
Его волновали те, кого он повел в бой.
— Часть вывели вроде бы, — ответил я.
— Старший стрелок?
Имя Пахомова произносить при французах не стоило, граф это понимал. Возможно, они уже его слышали, только вот не стоит им подбрасывать еще больше улик. Хотя я сомневаюсь, что нас не раскрыли как Отряд «леших».
— Раненого унесли к воде.
На вдохе Толстой закрыл глаза.
— А… машина?
Офицер с книжкой подался вперед. Я заговорил медленно, растягивая слова:
— Ушла.
Смысл он уловил, хотя облегчения на лице не появилось.
— Значит, приказ исполнили.
Я проглотил все, что рвалось наружу.
— Федор Иванович, — начал я, — тогда я решил…
Граф перевел взгляд на офицера с книжкой и снова на меня.
— Здесь записывают, Григорий Пантелеевич.
Врач довольно буркнул, что разговоров на сегодня достаточно. Офицер чиркнул несколько слов. Я заткнулся.
Все ясно. Толстой сердился и вместе с тем намеренно отрезал меня от себя. Он обходился со мной как с посторонним, которому больше нельзя доверять.
Оправдание нашлось бы легко: плен, кровь, горячка, удар по голове. Очнулся человек среди врагов, увидел меня рядом и ощетинился. Удобно. Вот только Толстой слишком хорошо владел собой. Каждое обращение он подбирал с точностью хирурга.
— Кто еще здесь? — спросил он.
— Я, вы, Антип. Еще один наш при раненых.
На Татьяну я даже не взглянул.
— Кто из наших взят, кроме названных?
— Не знаю.
— Давыдов?
Я покосился на офицера и ответил так, чтобы француз записал дырку от бублика:
— После леса не видел.
По едва заметному выдоху трудно было понять: Федор уловил намек или сам знал больше и лишь проверял мои ответы. Он говорил коротко, как начальник, которому надо собрать остатки картины.
Меня бесило его отношение. В двадцать первом веке Наполеон представлялся бронзовым памятником из учебника. Появился шанс взять живым — бери. В лесу передо мной оказался узел войны, до которого можно дотянуться рукой.
А для Толстого все выглядело иначе. Командовал он, следовательно, право решать в той мясорубке принадлежало ему. Он мог согласиться, отказаться, сберечь людей для другой задачи. Я лишил его выбора и поставил перед свершившимся фактом. Принеси кто-нибудь в мою мастерскую чужой заказ, возьмись резать камень моими резцами, а затем потребуй закончить начатое, я бы такого умника спустил с лестницы вместе с его пользой.
С такого ракурса — я его понимаю, но мое послезнание и логика не могли соглашаться с графом.