Страница 74 из 153
Вскоре стало очевидно, что мероприятие выполнило свою задачу: гости, несомненно, были под впечатлением. Прозвучали речи, восхваляющие достижения поселенцев. Все единодушно сошлись во мнении, что значение Мориджапи простирается далеко за пределы самого острова. Возможно ли, что на Мориджапи были посеяны семена того, что могло стать если не нацией далитов, то, по крайней мере, безопасным убежищем, местом истинной свободы для самых угнетенных людей этой страны?
Когда день почти завершился, я подошел к Хокону, писателю, с которым некогда был знаком, и молча встал так, чтобы он меня заметил. Он глянул в мою сторону, не узнавая, и продолжил беседу с кем-то. Подождав, я тронул его за локоть:
— Эйдже́ [90] . Эй, Хокон?
Его покоробило, что незнакомец обращается к нему столь фамильярно.
— А кто, мошай [91] , ты такой? — раздраженно спросил он.
Когда же я сказал, кто я такой, рот его открылся, а язык затрепетал внутри, как пойманная рыба.
— Ты? — выговорил он наконец. — Ты?
— Да. Это я.
— О тебе так давно ничего не слышно, все думали…
— Что я умер? Как видишь, нет.
Едва не брякнув «а было бы лучше», он оборвал себя.
— Но чем ты занимался все эти годы? Где ты был?
Я почувствовал себя так, словно меня призвали оправдать итог моего существования, отчитаться за годы, проведенные в Лусибари.
Но то, что я смог сказать в ответ, прозвучало очень скромно:
— Я работал учителем в деревне недалеко отсюда.
— Но ты пишешь?
Я пожал плечами. Что тут скажешь?
— Хорошо, что я перестал, — сказал я. — Моя работа была бы посрамлена твоей.
Писатели! Как они любят лесть. Он обнял меня за плечи, отвел в сторонку и, снисходительно понизив голос, как мог бы говорить старший брат с младшим, спросил:
— Ну, Нирмол, расскажи мне, как это ты оказался связан с этими поселенцами?
— Я знаком с парой из них, — признался я. — Сейчас вот выхожу на пенсию и подумываю преподавать здесь.
— Здесь? — недоверчиво переспросил он. — Но проблема в том, что им, скорее всего, не позволят остаться.
— Но они уже тут живут, — возразил я, — как их можно теперь выгнать? Это грозит кровопролитием.
Он рассмеялся.
— Дружище, неужели ты забыл, как мы говаривали в прежние времена?
— И как же?
— Нельзя сделать омлет, не разбив яиц.
Он смеялся циничным смехом человека, который, никогда не веря в идеалы, что некогда исповедовал, воображает, будто никто другой тоже в них не верил. Велико было искушение сказать ему, что я о нем думаю, но вдруг меня с невероятной силой поразила мысль, что у меня нет права на самодовольство. Нилима — вот она добилась многого. А что сделал я? В чем был труд моей жизни? Я пытался найти ответ, но ничего не приходило на ум.
Сейчас уже близится вечер, и Хорен с Кушум пошли проверить, не удастся ли поймать рыбу. Фокир сидит рядом с крабовой снастью, которая в стране отлива называется дон, а я наблюдаю за тем, как он с ней возится, и сердце мое переполнено. Так много хочется сказать, так много всего в голове, так много останется невысказанным. О, эти потерянные годы, утраченное время. Я думаю о Рильке, который годами не писал ни слова, а затем в замке, осажденном морем, за несколько недель создал «Дуинские элегии». Даже молчание может быть подготовкой. Минуты бегут, и мне кажется, что всякий предмет в стране отлива я вижу с ослепительной яркостью и четкостью. Я хочу сказать Фокиру: «А ты знаешь, что в каждом доне тысяча кусочков наживки, привязанных на расстоянии трех вытянутых рук друг от друга? Что таким образом каждая снасть равна длине трех тысяч рук?»
Можно ли прославлять этот мир лучшим образом, чем так, как желал бы Поэт, говоря о гончарах и такелажниках, призывая: