Страница 132 из 153
Дхона со спутниками руки омыли, расселись, ждут, чтобы им за трапезой служили. Подают им еду столь сладостную, и вкусы эти для них внове, что многие усомнились — а кто же ее приготовил? Разве может простой человек, если он не факир, приготовить такой божественный пир? Принялись они вполголоса гадать — а не вмешалась ли тут этих земель мать? «Мальчишке самому не найти пути, коль оказался в беде, — может, сама Бон Биби приложила руку к его судьбе?»
Так эти люди сидели, беседуя в меркнущем свете, пока день не угас и не настал ночи час. Улеглись они в своих лодках, предались безмятежным снам, но бедному Дуки сон запрещен был, харам[139]. От тревоги и страха он глаз не сомкнул, от отчаянья даже всплакнул. «Уплывут они завтра, тут гадай — не гадай, а я стану шикар[140] для демона Доккин Рай».
Час за часом оплакивал он горестную свою судьбу, так и не уснул на том страшном берегу. Поутру Дхона скомандовал: «Пора отплывать». Шесть лодок отплыли, а одна осталась на месте стоять.
«Чего вы ждете? — Дхона спросил. — Давайте в путь». — «Нет дров, чтобы готовить по пути, — отвечают. — Нужно набрать еще чего-нибудь».
Дхона к Дуки повернулся и говорит: «Ступай принеси им чего-нибудь, что горит».
«О, чачаджи, — Дуки взмолился, — на берег сейчас не хочу уходить. Вон сколько людей желают тебе угодить. Ты выбрать любого бы мог и послать. К чему же меня нужно вечно терзать?»
«Ты плыл в моей лодке, — отвечал Дхона. — И досыта ел, но в просьбе моей отказать ты посмел? И прямо в лицо, не стесняясь, мне бросил, мол, лучше другие пусть дров вам приносят. От слов этих дерзких мне больно и горько, как и от того, кто слова произносит».
«Чачаджи, — Дуки сказал, — тебе решать. О твоем договоре с дэва сумел я прознать. Я знаю, он хочет, чтобы ты меня здесь оставил, демону обед предоставил. А пока демон в обличье тигра будет меня пожирать, ты вернешься домой богатым, найдешь в деревне мою мать. „Что я мог поделать? — скажешь ты. — Тигра не одолеть. Я лишь хотел спасти его от нищеты“. Когда ты впервые в наш дом явился, какую красивую сказку выдумать умудрился, мать на уговоры твои поддалась, единственного сына отдала. Сейчас ты священный обет нарушаешь — на берег меня отсылаешь, а сам поскорей уплываешь. Когда же весть о гибели моей до матери дойдет, мать горя не переживет, закроет лицо руками и захлебнется слезами».
«Ты хитрец, — сказал Дхона, — искусный лжец. Заставить тебя подчиниться надо еще исхитриться. Знал бы пользу свою, ты бы слушал меня, но покориться мне должен, ибо я капитан корабля. Бунтовщикам на моей лодке не место, не потерплю твоих истерик — все равно придется сойти на берег».
«И за этим лишь ты привез меня сюда? Знал, что я умру, а ты будешь богат, силен, и совесть твоя чиста. Тогда к чему столько брани и клеветы, столько оскорблений? Если тигр схватит меня, что тебе до этих страшных видений? А теперь, чача, салам, припадаю к твоим стопам, — сказал Дуки. — Покажи, куда идти».
Дхона палец поднял и на лес указал. Дуки пошел в ту сторону, не разбирая пути, и горечь разливалась в его груди. Через ил речной он брел, но тоску в сердце так и не поборол.
В тишине своего сердца Дхона заговорил: «Слушай, Доккин Рай: вот я Дуки тебе подарил. За ошибки прошлого, дэва, прошу, меня прости. Я умываю руки, теперь все в воле Бон Биби».
Лодки отплыли, и при виде их бегства мальчик от горя не мог двинуться с места. Демон же издалека Дуки увидал и кровожадно возликовал. Долго он вожделел этой добычи, в мгновение ока принял облик тигра, который ему привычен. «О, как давно я плоти человечьей не находил, каким же блаженством этот Дхона меня наградил».
На дальнем илистом берегу Дуки заметил зверя. «Этот тигр — демон, а я стану его пиршеством». Бедняга глазам своим верил.
Подняв голову, тигр выгнул громадную спину, щеки парусами надулись, когда он бросился к несчастному вдовы сыну. Мальчик затрепетал и при виде жуткого зрелища воззвал: «О, Ма, Бон Биби, избавь меня от такой судьбы. Где же ты, о Мать? Почему тебя нигде не видать? Если ты не явишься наконец, тогда бедному Дуки конец».
С этими словами на устах Дуки рухнул без чувств, весь в слезах. Но далеко-далеко Бон Биби услышала вопль отчаяния из своей земли.
«Я слышу детский крик, — сказала она Шаху Джонголи. — Демон убьет его, брат. Поспешим же быстрее, ибо он многолик. Желания демона вышли из берегов, подобны приливу его аппетиты — что за напасть. Мы не можем позволить, чтобы мальчик сгинул в этой гигантской пасти».
В мгновение ока они перенеслись на дальний берег.
Бон Биби увидела, как Дуки рухнул недвижимо, и с нежностью на колени к себе его положила. Тело его лежало, пылью и прахом покрытое, а мать мира силилась разбудить дитя свое убитое. Потом Шах Джонголи на колени рядом опустился и жизнь в Дуки вдохнул, исм-аль-азам[141], чудо свершилось.
Разгневанная Бон Биби Шаху Джонголи повелела: «Пора нам демона проучить, слишком долго я терпела. Брат, покарай его без пощады, дабы сердце его наполнилось ужасом навеки, чтоб помыслить не смел больше о человеке».
Призвав свое войско, Шах Джонголи ринулся в бой, в глазах его гневный пылал огонь. Он руку воздел и тигру нанес удар, тыльной стороной обратив ладонь. Такой могучей силы был удар, что демон пошатнулся и в панике бежал. В царство смерти бежал, далеко на юг, со всех ног побежал, так велик был его испуг.
Дочитав до конца, Пия перебралась к середине лодки, и вскоре, как она и предполагала, Фокир присел рядом. Руками он держался за планшир, и она положила ладонь ему на запястье.
— Спой, — попросила она. — Бон Биби — Дуки — Доккин Рай. Спой.
Фокир на мгновение заколебался, прежде чем уступить ее просьбе. Запрокинув голову, он запел, и внезапно язык и музыка окружили ее, они текли, подобно реке, и все обрело смысл; она понимала все. Хотя голос принадлежал Фокиру, смысл явился через Канаи, и в глубине души Пия знала, что всегда будет разрываться между одним и другим.
Пия перевернула последний лист в стопке страниц, исписанных Канаи, и увидела сзади постскриптум.
И на случай, если вы задумаетесь о ценности этого, вот что сказал Рильке: