Голодный прилив

ДАР

На закате, проверив по навигатору положение лодки, Пия выяснила, что они все еще в двенадцати километрах от Горджонтулы, а значит, к концу дня на «Мегха» не попасть. Но это и не имеет большого значения, решила она, вряд ли Хорен сильно встревожится, он поймет, что они забрались слишком далеко и не успевают вернуться до темноты.

Фокир, видимо, пришел к такому же заключению, потому что явно начал искать, где бросить якорь на ночь. Подходящее место нашлось ровно в тот момент, когда угасал последний луч света, — полоска воды, где узкая протока впадала под прямым углом в более широкую. В это время, пока вода высокая, даже небольшие каналы выглядели как реки внушительных размеров, но Пия знала, что как только прилив схлынет, протока сожмется в уютный ручей. По берегам со всех сторон рос густой лес, и гаснущий свет придавал мангровым зарослям вид глухой зеленой стены.

Там, где протоки встречались, лежал участок сравнительно спокойной воды, и там-то Фокир и бросил якорь. Но прежде обвел рукой окрестности и произнес для Пии название этого места: Гхе́рафи́тола.

Лодка встала на якорь, взошла луна. Она была почти идеально круглой, только с одного боку недоставало тоненькой полоски. Вокруг нее виднелся ореол с едва заметным медным оттенком. Влажный неподвижный воздух, казалось, действовал как большая линза, потому что такой огромной и яркой луны Пия никогда прежде не видела.

Пока Пия любовалась зрелищем, Фокир прополз под навесом, присел рядом с ней и, подняв палец, провел дугу на темнеющем фиолетовом фоне неба. Пия недоуменно покачала головой, говоря, что ничего не видит, и он жестом велел присмотреться внимательнее. Палец вновь нарисовал дугу, огибающую луну. Теперь, когда глаза привыкли к серебристому свету, Пия разглядела едва заметный разноцветный рисунок спектра, он как будто повис в воздухе на миг, а затем исчез. Она вопросительно взглянула на Фокира — мол, видел ли он то же самое, и он утвердительно кивнул. Затем палец провел еще одну дугу в небе, на этот раз огромную, тянущуюся до горизонта, и Пия поняла, что он подразумевает некую радугу. Неужели именно это он и показывал — радугу, созданную луной? Фокир настойчиво закивал, и Пия тоже кивнула — в конце концов, она ведь видела, пусть даже мельком, так какая разница, что она никогда прежде не слыхала о таком феномене?

Взгляд Пии оторвался от луны и лесных теней и упал на течение, играющее на поверхности реки, как будто рука, скрытая где-то в глубине, писала послание курсивом ряби, водоворотов и водяных вихрей. Она вспомнила, как Канаи говорил о словах Мойны — что-то о невидимых струях воды и видимой игре ветра. Понимал ли он, Фокир, что означает быть человеком, способным вдохновлять и сохранять при этом стойкость и преданность, особенно когда они омрачены таким количеством боли и трудностей. Что она сама может предложить ему взамен хотя бы небольшой части того, что у него уже есть?

Они сидели неподвижно, как животные, загипнотизированные друг другом. Когда глаза их встретились, он будто с первого взгляда понял, о чем она думает. Он взял ее руку в свои, сжал, а потом, не оборачиваясь, отошел на корму и принялся разводить огонь в своей переносной печке.

Когда еда была готова, Фокир предложил ей тарелку с рисом и пряным картофелем. Пия не смогла отказаться, ведь блюдо выглядело как подношение, напутственный жест. Словно их совместный взгляд на лунную радугу каким-то образом разрушил нечто, существовавшее между ними, словно что-то закончилось, оставив после себя боль, которую не понять, ибо у нее никогда не было названия. Потом, когда посуда и плита были убраны, Пия взяла одно из одеял Фокира и ушла на свое обычное место на носу, а Фокир скрылся под навесом.

Она вспомнила о письме, которое вручил ей Канаи, и потянулась к рюкзаку. Было бы неплохо отвлечься — ей нужно подумать о чем-нибудь другом. Фокир увидел, что она держит в руках конверт и пытается что-то разобрать при свете луны, и передал ей свечу и коробок спичек. Пия зажгла фитиль, поставила свечу на носу, закрепив накапавшим воском. Ночь была такой тихой и душной, что огонек пламени держался идеально ровно.

Надорвав конверт, Пия достала несколько листов бумаги и принялась читать.

Дорогая Пия,

Что это означает, когда мужчина хочет преподнести женщине нечто не имеющее цены — подарок, который она, и, возможно, только она, оценит по-настоящему?

Это не чисто риторический вопрос. Я поистине в замешательстве, ибо никогда прежде не испытывал подобных порывов. Для человека вроде меня, чьи заботы всегда были сосредоточены на «здесь и сейчас» — и, следует признать, по большей части на себе самом, — это новая область, неизведанная территория. Эмоции, породившие этот порыв, поразительно новы для меня. Можно ли тогда сказать, что никогда раньше я не был влюблен? Я всегда гордился широтой и всесторонностью собственного видения мира, я любил, как предпочитал некогда говорить, на шести языках. Сейчас это кажется бахвальством давно минувших времен. На Горджонтуле я осознал, как мало знаю о себе и о мире.

Достаточно сказать, что я никогда раньше не знал, что значит хотеть сделать кого-то счастливым, даже если этого можно достичь ценой моего собственного счастья.

Вчера меня осенило, что в моих силах дать вам то, чего не сможет дать никто другой. Вы спросили, что поет Фокир, а я сказал, что не могу перевести, что это слишком сложно. И это было совершенной правдой, ибо в тех словах содержалась не только его собственная история, но история этого места, страны отлива. На днях я рассказывал, что есть на свете люди, которые живут поэзией. Мой дядя был одним из таких и, будучи мечтателем, умел распознавать других, подобных себе. В своей тетради он рассказывает историю о том, как Фокир, которому тогда было всего пять лет, декламировал по памяти песнопения, составляющие сказания страны отлива, — историю Бон Биби, защитницы лесов. Точнее, он вспоминал ту часть легенды, где центральный персонаж, бедный юноша по имени Дуки, был предан капитаном корабля, Дхоной, и отдан на заклание демону-тигру Доккин Рай.