Голодный прилив

Пии поручили заботиться о выброшенном на мель дельфине, пока организовывали транспортировку животного обратно в реку. В течение шести дней Пия ежедневно ездила к водоему с грузом охлажденной свежей рыбы. Утром седьмого дня, прибыв на место, она обнаружила, что Мистер Слоун исчез. Ей сказали, что дельфин умер ночью, но никаких доказательств, подтверждающих это, найти не удалось. Не было объяснений и тому, каким образом останки извлекли из водоема. Что она обнаружила, так это следы протекторов какого-то тяжелого транспортного средства, возможно, грузовика, ведущие к самой кромке воды. Было совершенно очевидно, что тут произошло, — Мистер Слоун стал жертвой процветающей торговли дикими животными. По всей Восточной Азии открывались новые аквариумы, и спрос на речных дельфинов постоянно рос. Мистер Слоун был ценным товаром — известно, что иравадийских дельфинов продавали на черном рынке за сто тысяч американских долларов.

— Сто тысяч долларов? — не поверил Канаи. — Вот за это?

— Ага.

Пия не склонна была к нежностям по отношению к животным, но мысль, что Мистера Слоуна скоро продадут какому-нибудь аквариуму как диковину, вызывала у нее тошноту. Несколько дней ее преследовали кошмары, в которых вооруженные сетями охотники загоняли Мистера Слоуна в угол резервуара.

Пытаясь забыть о происшествии, Пия решила вернуться в Штаты и поступить в аспирантуру в Институт Скриппса в Ла-Хойя. Но затем ей представилась неожиданная возможность: ассоциация защиты дикой природы в Пномпене предложила ей контракт на исследование Orcaella Меконга. Предложение было идеальным во всех отношениях: денег хватило бы на пару лет, а материалы засчитывались как докторская диссертация. Она приняла предложение и переехала вверх по реке в сонный городок Крате́. За следующие три года она стала одной из немногих специалистов по Orcaella. Она работала везде, где можно было встретить иравадийских дельфинов, — в Бирме, Северной Австралии, на Филиппинах, на побережье Таиланда. Повсюду, за исключением того места, где они впервые были включены в зоологические реестры, Индии.

Только добравшись до конца своего рассказа, Пия, виновато вздохнув, поняла, что ни слова не сказала Фокиру с того момента, как ступила на борт его лодки. И решила загладить вину.

— Знаете, Канаи, вот что меня озадачило. Фокиру, похоже, отлично знакомо это место — этот остров, Горджонтула. Он знает все о дельфинах и о том, куда они плавают. Мне хотелось бы выяснить, что привело его сюда впервые, как он узнал обо всем этом. Можете его расспросить?

— Конечно. — Канаи повернулся к Фокиру, задал вопрос, а затем, когда Фокир заговорил, развернулся лицом к Пии: — Давайте я буду переводить по ходу дела. Вот что он говорит.

«Я не помню времени, когда я не знал об этом месте. Когда я был совсем маленьким, задолго до того, как увидел эти острова и реки, я слышал про Горджонтулу от матери. Она пела мне и рассказывала сказки об этом острове. Это место, говорила мама, где человеку с добрым сердцем нечего бояться.

А что касается больших шушук, дельфинов, которые живут в этих водах, о них я тоже знал еще до того, как приехал сюда. Они тоже появлялись в маминых рассказах, они вестники Бон Биби, говорила она, и они разносят ее повеления по рекам и кхалам. Они приплывают сюда во время бхата, говорила мама, чтобы рассказать Бон Биби обо всем, что видели. А в джар они добираются до самых окраин леса и становятся глазами и ушами Бон Биби. Эту тайну ей поведал ее отец и еще сказал, что если научиться следовать за шушук, то всегда сможешь найти рыбу.

Я слышал эти истории задолго до того, как попал в страну отлива, и с самого детства всегда хотел увидеть это место. Когда мы пришли жить на Мориджапи, я все спрашивал маму: „Когда мы туда поедем? Когда мы поедем на Горджонтулу?“ Но все никак не было времени — слишком много было дел. В первый раз она взяла меня сюда за несколько недель до своей смерти. Может, именно поэтому всякий раз, когда я думаю о ней, я вспоминаю и Горджонтулу. Я много раз приплывал сюда, и шушук стали мне как друзья. Я следовал за ними, куда плыли они.

В тот день, когда появились вы на том катере с лесным инспектором и задержали мою лодку, именно туда я с сыном и направлялся. Накануне ночью мать явилась мне во сне и сказала: „Я хочу увидеть твоего сына, почему ты никогда не привозишь его на Горджонтулу? Скоро придет срок нам с тобой соединиться — а после, кто знает, когда я увижу его вновь? Привези его как можно скорее“.

Я не мог рассказать об этом жене, потому что знал — она огорчится и не поверит мне. Поэтому на следующий день я, вместо того чтобы вести Тутула в школу, посадил его в лодку и мы поплыли сюда. По пути остановились наловить рыбы, и тогда-то вы со своим катером и наткнулись на нас».

— И как, получилось? — спросила Пия. — Думаете, она видела мальчика, ваша мать?

«Да. Когда мы в тот раз ночевали здесь, в лодке, мать опять мне приснилась. Она улыбалась, и была счастливой, и сказала: „Я рада, что повидала твоего сына. Теперь отвези его домой и возвращайся, и мы с тобой опять будем вместе“».

До этого момента Пия слушала как завороженная. Канаи как будто растворился, создавая иллюзию, что она говорит напрямую с Фокиром. Но сейчас чары рассеялись, она вздрогнула, словно пробуждаясь от сна.

— Что он хочет этим сказать, Канаи? — взволнованно спросила она. — Спросите его, что он имеет в виду?

— Он говорит, это просто сон.

Канаи, отвернувшись от Пии, сказал несколько слов Фокиру, и вдруг, к ее удивлению, Фокир запел или, скорее, начал декламировать в быстром ритме.

— Что он говорит? Можете перевести?

— Простите, Пия. Но мне это не под силу. Он напевает отрывок из легенды о Бон Биби, и размер там слишком сложный. Я не могу.