Страница 114 из 153
Пия, размышляя, смотрела вдаль. Она думала о Блите, Роксбере и других натуралистах, которые странствовали в этих водах сотни лет назад и обнаружили, что здешние реки кишат китообразными. Думала о долгих последующих годах, когда по тем или иным причинам никто не обращал внимания на этих созданий и потому никто не знал, что их истребляют. Ей первой выпал шанс принести отчет о текущей ситуации, и она знала, что не может уклониться от ответственности.
— Я не могу сейчас вернуться, Канаи, — сказала она. — Мне трудно объяснить вам, насколько важна моя работа. Если я сбегу, кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем сюда доберется другой цетолог? Я должна задержаться как можно дольше.
— А если вас посадят в тюрьму? — нахмурился Канаи.
Пия пожала плечами:
— Ну сколько они меня продержат? А когда выпустят, материалы по-прежнему останутся у меня в голове.
В полдень, когда солнце палило прямо над головой, Пия сделала перерыв и присела в тени навеса рядом с Канаи. Встревоженное выражение в ее глазах побудило Канаи спросить:
— Вы все еще думаете про лесных инспекторов?
Она, кажется, сильно удивилась.
— Вовсе нет, не об этом.
— Тогда о чем?
Запрокинув голову, Пия отхлебнула воды из бутылки.
— О деревне, — призналась она, вытирая ладонью губы. — О вчерашней ночи. Никак не могу выбросить из головы. Так и стоит перед глазами, вновь и вновь, — люди, пламя… Это было как будто из других времен — доисторических. Мне кажется, я никогда не смогу осмыслить…
— Ужас? — подсказал Канаи, когда она запнулась.
— Ужас. Да. Не знаю, удастся ли его забыть.
— Возможно, и нет.
— Но для Фокира, Хорена и остальных это ведь было частью повседневной жизни?
— Думаю, они научились принимать это как должное, Пия. Им пришлось.
— Вот это и не дает мне покоя. В каком-то смысле это делает их частью ужаса, верно?
Канаи резко захлопнул блокнот.
— Справедливости ради, с Фокиром и Хореном, думаю, все не так просто. Я хочу сказать, мы ведь тогда тоже часть этого ужаса, разве нет? Вы, я и люди вроде нас?
Пия провела рукой по волосам.
— Не понимаю, каким образом.
— Этот тигр убил двух человек, Пия, — продолжал Канаи. — И это только в одной деревне. Каждую неделю люди погибают, растерзанные тиграми. Как насчет этого ужаса? Если бы где-то на земле творились убийства в таких масштабах, это назвали бы геноцидом, а здесь проходит почти незамеченным, об этих убийствах никогда не сообщают, никогда не пишут о них в газетах. И причина в том, что здешние люди слишком бедны, чтобы обращать на них внимание. Мы все это знаем, но предпочитаем не замечать. Разве это не больший ужас — что мы признаем страдания животных, но не человеческих созданий?
— Но, Канаи, — возразила Пия, — по всему миру десятки людей гибнут ежедневно — в автокатастрофах, на улицах. Почему именно здешняя ситуация хуже?
— Потому что мы соучастники, Пия, вот почему.
Пия растерянно мотнула головой:
— Не понимаю, в чем я соучастница.
— Не вы лично, однако именно такие люди, как вы, прилагали усилия, чтобы защитить здесь природу, не обращая внимания на человеческие жертвы. А я соучастник, потому что такие, как я, — индийцы моего положения, скажем так, — предпочли скрыть эти жертвы, и в основном ради того, чтобы заслужить расположение своих западных покровителей. Не составляет труда не замечать людей, которые гибнут, — в конце концов, они ведь беднейшие из бедных. Но спросите себя, допустимо ли подобное где-нибудь еще? В Америке в неволе живет больше тигров, чем во всей Индии, — как вы думаете, что произошло бы, начни они убивать людей?
— Но, Канаи, есть большая разница между содержанием вида в неволе и сохранением его в естественной среде обитания.
— И в чем же разница?
— Разница, Канаи, — медленно и назидательно проговорила Пия, — в том, что это было задумано — не вами или мной, но самой природой, землей, планетой, которая поддерживает нашу жизнь. Только представьте, что мы пересекли ту воображаемую черту, которая удерживает нас от принятия решения, будто никакие другие виды не имеют значения, кроме нашего. Что тогда останется? Разве мы и так недостаточно одиноки во вселенной? И вы думаете, на этом все остановится? Как только мы решим, что можно уничтожать другие виды, следующими будут люди — именно те люди, о которых вы беспокоитесь, бедные и незаметные.
— Это все прекрасно, Пия, но не вы расплачиваетесь потерянными жизнями.
— Думаете, я отказалась бы заплатить такую цену, если бы посчитала это необходимым?
— Вы хотите сказать, что готовы были бы умереть? — усмехнулся Канаи. — Ну бросьте, Пия.
— Я говорю правду, — тихо ответила Пия. — Если бы я думала, что, отдав жизнь, сделаю реки вновь безопасными для иравадийского дельфина, — то да, готова. Но беда в том, что моя жизнь, ваша жизнь, тысячи жизней ничего не изменят.
— Легко вам говорить…
— Легко? — В голосе Пии зазвучала безграничная усталость. — Канаи, скажите, что вы видите легкого в том, что я делаю? Взгляните на меня: у меня нет дома, нет денег, нет перспектив. Мои друзья находятся за тысячи километров, и я вижусь с ними, может, раз в год, если повезет. И это еще пустяки. Хуже всего знать, что все, что я делаю, более или менее бесполезно. — Она вскинула голову, и он увидел слезы в ее глазах. — В этом нет ничего легкого, Канаи. Возьмите свои слова назад.
Он проглотил короткий ответ, едва не сорвавшийся с губ. Вместо этого он взял ее руку в свои.
— Простите, — сказал он. — Я не должен был этого говорить. Беру свои слова назад.
Она вырвала руку и поднялась на ноги:
— Мне пора возвращаться к работе.
Глядя, как она идет на свое место, Канаи крикнул вслед:
— Вы отважная женщина. Знаете это?
Она смущенно пожала плечами:
— Я просто делаю свою работу.