Страница 11 из 153
— Да. В своем обычном белом дхо́ти-пенджа́би[18], а в руках у него был зонтик.
Нилима сжала его локоть.
— Перестань, Канаи. Не говори об этом. Я не в силах вынести.
Канаи осекся.
— Для тебя это до сих пор болезненно? После стольких лет?
Нилима поежилась:
— Просто само это место — здесь его нашли, ты же знаешь. Прямо тут, на дамбе в Каннинге. После этого он прожил всего пару месяцев. Он, должно быть, попал под дождь, потому и подхватил пневмонию.
— Я не знал, — признался Канаи. — А что его понесло в Каннинг?
— Я до сих пор гадаю. Он стал совершенно непредсказуемым, как бывало с ним в состоянии стресса. Несколькими месяцами раньше он ушел с поста директора школы и очень изменился. Исчезал, не сказав ни слова. Это было примерно во время событий на Мо́риджа́пи, и я места себе не находила от беспокойства.
— А в чем там было дело? — спросил Канаи. — Я не слишком хорошо помню.
— Беженцы заняли один из островов в джунглях, — начала рассказывать Нилима. — Случился конфликт с властями, который привел к вспышке насилия. Правительство хотело заставить беженцев вернуться в специальные лагеря в Центральной Индии. Их затолкали в грузовики и автобусы и увезли. Меж тем весь департамент бурлил от слухов. Я страшно переживала, что может случиться с Нирмолом, если его найдут бродящим там в одиночку, его вполне могли силой усадить в автобус и увезти отсюда.
— Так и произошло?
— Это только мои подозрения, — сказала Нилима. — Но, наверное, кто-то его узнал и где-то выпустил. Он сумел вернуться в Каннинг — там его и нашли, прямо на дамбе.
— Ты не спросила его, где он был?
— Ну конечно, спросила, Канаи. Но к тому моменту он был не в состоянии отвечать разумно, от него невозможно было добиться никаких объяснений. Единственный миг просветления случился, когда он упомянул о конверте, оставленном для тебя. Я подумала, что он опять бредит, однако, как выяснилось, вовсе нет.
Канаи обнял тетю за плечи:
— Тебе, наверное, было очень тяжело.
Нилима смахнула слезы.
— Я до сих пор помню, как пришла сюда за ним. Он стоял и кричал: «Матла поднимется! Матла поднимется!» Вся одежда в грязи, и лицо измазано грязью. Не могу избавиться от этой картины.
В голове Канаи зашевелились давно забытые воспоминания.
— «Матла поднимется». Так ведь он говорил? Должно быть, думал о той истории, которую рассказывал раньше.
— Что за история? — настроженно спросила Нилима.
— Ты не помнишь? Про вице-короля, который построил этот порт, и про мистера Пиддингтона, человека, который изобрел слово «циклон», и как он предсказал, что Матла поднимется и затопит Каннинг.
— Прекрати! — Нилима закрыла уши ладонями. — Прошу, не говори об этом, Канаи. Я не могу об этом вспоминать. Потому и хотела, чтобы ты разобрался с этими его бумагами. У меня просто не хватит сил.
— Ну конечно, — примирительно проговорил Канаи. — Я понимаю, как тебе тяжело. Больше не буду об этом.
А потом Канаи вспомнил, что тогда на дамбе тоже пришлось долго ждать. Не из-за отлива или ила, а просто потому, что не хватало лодок, плывущих в ту сторону. Они с Нилимой сели возле лотка с чаем, а Нирмола отправили на дамбу, высматривать лодку.
Нирмол не слишком рьяно отнесся к своим обязанностям. В свой последний визит в книжный магазин в Калькутте он купил «Дуинские элегии» Райнера Марии Рильке в переводе на бангла — с переводчиком, поэтом Буддхадебом Бошу, он был знаком. И все то время, что должен был следить за лодками, Нирмол постоянно возвращался мыслями к своему приобретению. Из страха перед Нилимой он не решался раскрыть книгу, но держал ее у груди и при каждой возможности украдкой заглядывал в нее.
К счастью, им не пришлось зависеть от Нирмола в поисках лодки.
— Аре, Машима! Это вы? — Прежде чем они успели обернуться, какой-то юноша подбежал коснуться стоп Нилимы.
— Хорен? — Нилима пристально вглядывалась в его лицо. — Хорен Наско́р? Это ты?
— Да, Машима, это я. — Коренастый и очень мускулистый парень с широким плоским лицом и постоянно прищуренными от солнца глазами был одет в потертую лунги и заляпанную грязью майку.
— Что ты делаешь в Каннинге, Хорен? — удивилась Нилима.
— Джонго́л ко́рте гесла́м[19], я вчера «делал джунгли», Машима, и Бон Би́би даровала мне меда на целые две бутылки. Я пришел продать их.
Канаи мало что понял и прошептал на ухо Нилиме:
— Кто это — Бон Биби?
— Лесная богиня, — также шепотом ответила Нилима. — В этих краях люди верят, что она правит всеми животными в джунглях.
— О? — Канаи поразился, что взрослый сильный мужчина может верить в такую ерунду. И не смог сдержать веселое фырканье.
— Канаи! — тут же одернула его Нилима. — Нечего вести себя так, будто ты все знаешь. Ты не в Калькутте.
Смех Канаи привлек внимание Хорена, парню пришлось чуть нагнуться, чтобы оказаться лицом к лицу с ним.
— А кто это, Машима?
— Мой племянник, сын сестры, — пояснила Нилима. — У него в школе случились неприятности, и родители отправили его сюда, чтобы преподать урок.
— Вам нужно отправить его ко мне, Машима, — с улыбкой сказал Хорен. — У меня трое детей, и старший немногим моложе него. Я знаю, что нужно делать, чтобы преподать урок мальчику.
— Слыхал, Канаи? — повернулась к нему тетя. — Вот что я сделаю, если будешь говорить глупости, — отправлю жить к Хорену.
Эта перспектива мгновенно стерла улыбку с лица Канаи. Он испытал огромное облегчение, когда Хорен отвернулся от него, чтобы подхватить багаж Нилимы.
— А вы, Машима, ждете лодку?
— Да, Хорен. Давно уже тут сидим.
— Не надо больше сидеть, Машима. — Хорен взвалил на плечо одну из ее сумок. — У меня здесь лодка, я отвезу вас всех домой.
— Но это же не по пути, Хорен? — робко возразила было Нилима.
— Недалеко, — ответил Хорен. — И вы столько сделали для Кушум. Почему я не могу помочь? Просто ждите здесь — я приведу лодку.
С этими словами он убежал. Когда Хорен уже не мог их услышать, Канаи спросил у Нилимы:
— Кто этот человек? И о чем он говорил? Кто такая Кушум?
Хорен — рыбак, рассказала Нилима, он живет на острове под названием Шатджелиа, недалеко от Лусибари. Он моложе, чем кажется на вид, ему, наверное, чуть за двадцать, но, как и многие юноши страны приливов, он рано женился — лет в четырнадцать. Поэтому сейчас он уже отец троих детей.