Страница 10 из 153
Нилима выглядела куда более немощной, чем помнил Канаи, и он приобнял ее, помогая подняться. Люди из ее свиты подхватили багаж Канаи, а он, придерживая тетушку под руку, повел ее к выходу со станции.
— Тебе не следовало беспокоиться и приезжать сюда, — пожурил он. — Я и сам нашел бы дорогу в Лусибари.
Это была вежливая ложь, Канаи совершенно не представлял, как он доберется в Лусибари. Более того, он был бы крайне раздражен, если бы в Каннинге ему пришлось полагаться только на себя.
Но Нилима приняла его слова за чистую монету.
— Но я хотела приехать, — возразила она. — Так приятно хоть иногда выбраться из Лусибари. Ладно, расскажи, как ты добрался? Надеюсь, не скучал в поезде.
— Нет, вовсе нет. На самом деле я встретил интересную молодую женщину. Американку.
— О? — удивилась Нилима. — И что она здесь делает?
— Изучает дельфинов и им подобных. Я пригласил ее к нам в Лусибари.
— Прекрасно. Надеюсь, она приедет.
— Да, я тоже надеюсь.
Нилима внезапно остановилась и вцепилась в локоть Канаи.
— Я отправила тебе несколько страниц, написанных Нирмолом, — взволнованно сказала она. — Ты их получил?
— Да, — кивнул он. — Я читал их в дороге, в поезде. Это из того самого конверта?
— Нет-нет. Это он написал давным-давно. Был период, когда он впал в такую депрессию, что, думаю, ему нужно было что-то, чтобы поддержать себя. И я попросила его написать что-нибудь о Шундарбун. Я надеялась использовать эти тексты в наших брошюрах, но они не подошли. Но я подумала, что тебя это могло бы заинтересовать.
— А, — вздохнул Канаи. — А я почему-то решил, что это часть того, что он завещал мне.
— Нет. Что в том конверте, я не ведаю, он запечатан. Я знаю, Нирмол хотел, чтобы ты первым это увидел. Он так и сказал, прямо перед самой кончиной.
— И тебе не было любопытно? — спросил Канаи.
Нилима помотала головой.
— Когда доживешь до моих лет, Канаи, — сказала она, — поймешь, что нелегко иметь дело с тем, что напоминает о дорогих людях, которые ушли и оставили тебя одного. Потому я и хотела, чтобы ты приехал.
Они вышли на пыльную улицу, где лотки с едой и па́аном[13] теснились среди крошечных лавчонок.
— Канаи, как я рада, что ты наконец здесь, — сказала Нилима. — Но одного я не могу понять.
— Чего?
— Почему ты настаивал, что поедешь через Каннинг? Было бы гораздо проще добираться через Басанти. Сейчас никто уже не ездит этим путем.
— Правда? А почему?
— Из-за реки. Она изменилась.
— Как это?
— Погоди. — Нилима подняла на него взгляд. — Скоро увидишь.
«На берегах каждой великой реки вы найдете памятник человеческой неумеренности».
Канаи вспомнил список примеров, которые отыскал Нирмол в подтверждение этого тезиса: здание оперы в Манаусе, храм в Карнаке, десять тысяч пагод Пагана. За прошедшие годы Канаи посетил многие из этих мест и рассмеялся при мысли, что дядя настаивал, будто Каннинг тоже следует внести в этот список: «Величественный памятник на реке Матла — порт Каннинг».
Базары в Каннинге остались такими же, как он помнил, — путаница из узких переулков, тесных лавок и почерневших от плесени построек. И множество лотков, где продавались патентованные лекарства от невралгии и диспепсии — концентрированная бурда с названиями вроде «Хаджмозин» и «Дардоцитин»[14]. Единственными примечательными зданиями были кинотеатры — неуклюжие и непомерно громадные, они высились над городом, как мешки с песком, словно предохраняя от опасности быть смытым водой.
Базары заканчивались дамбой, которая вела от города к реке Матла. Довольно длинная, дамба, однако, обрывалась, не доходя до реки, и, добравшись до конца ее, Канаи увидел, что имела в виду Нилима, когда сказала, что река изменилась. Он помнил Матлу как обширный водный путь, одну из самых грандиозных рек, что он видел. Но сейчас был отлив, и река превратилась в узкую канаву посередине русла шириной в километр. Отложения ила блестели на солнце, будто дюны из растопленного шоколада. Время от времени из илистых недр поднимались пузыри воздуха и прорывались наружу, оставляя круги на глянцевой поверхности. Издаваемые при этом звуки казались почти членораздельными, словно то был голос самих земных глубин.
— Взгляни туда. — Нилима указала на лодку ниже по течению, которая ползла по остаткам реки.
Хотя длина судна не превышала девяти метров, оно перевозило около сотни пассажиров и было до того нагружено, что вода плескалась сантиметрах в пятнадцати от планшира. Лодка остановилась, и пара матросов, выдвинув длинные сходни, бросили их прямо в ил.
Канаи замер, не веря глазам. Что сейчас будет? Как пассажиры переберутся через огромное пространство бурлящей грязи?
А на лодке уже шла подготовка к переправе. Женщины подбирали сари, а мужчины закатывали лу́нги[15] и штаны. При сходе с трапа наступал долгий томительный момент, в течение которого человек медленно погружался в ил, как ложка, тонущая в миске с очень густым да́лом[16]; только когда ил доходил до бедер, погружение останавливалось и начиналось движение вперед. Ноги скрывались полностью, над илом торчал лишь извивающийся от усилий торс человека.
Нилима нахмурилась, глядя на мужчин и женщин, барахтавшихся в грязи.
— У меня от одного взгляда на это колени разболелись, — сказала она. — Раньше и я была на такое способна, но теперь уже нет, для моих ног это чересчур. В этом-то и проблема, видишь: в реке гораздо меньше воды, а во время отлива она становится совсем мелкой. Мы взяли катер фонда, чтобы доставил тебя в Лусибари, но пройдет не меньше двух часов, прежде чем он сможет добраться сюда и забрать нас. — Она бросила обвиняющий взгляд на Канаи: — Было бы гораздо проще, если бы ты приехал через Басанти.
— Я не знал, — уныло протянул Канаи. — Тебе следовало подсказать мне. Я поехал через Каннинг только по той причине, что именно этим путем вы привезли меня в Лусибари тогда, в семидесятом.
Оглядываясь по сторонам и любуясь видами, Канаи живо представил силуэт Нирмола на фоне неба. Нирмол напомнил ему тогда длинноногую водоплавающую птицу — может, цаплю или аиста. Впечатление усиливала его одежда и зонт: свободные белые складки развевались на ветру, как мантия из птичьих перьев, а форма ча́тта[17] напоминала длинный острый клюв.
— Я помню, как он стоял здесь, пока мы ждали лодку.
— Нирмол?