Голодный прилив

Впрочем, помнишь Мухаммада ибн Туглака[123], сумасшедшего султана, который перенес свою столицу из Дели в деревню бог знает где? Это была пчела из того же улья, что ужалила британцев. Им взбрело в голову, будто нужен новый порт, новая столица Бенгалии, — по их словам, калькуттская река Хугли заиливалась, и ее доки будто бы скоро утонут в грязи. И вот, джотарити[124], группа землемеров и землеустроителей отправилась по стране; странствуя в своих париках и бриджах, они составляли карты и проводили замеры. Наконец на берегах Матлы они набрели на место, которое им понравилось, — маленькую рыбацкую деревушку, которая выходила к реке столь широкой, что казалась шоссе, ведущим к морю.

Сейчас уже все знают, что слово «матла» означает на бангла «безумный», и всем, кому известна эта река, известно также, что свое имя она получила недаром. Но эти ингреджи-градостроители были людьми занятыми, им не хватало времени еще и на слова и названия. Они вернулись к лаату и рассказали про чудесное место, которое они нашли. Описали широкую могучую реку, обширную равнину и глубокий канал, ведущий прямо к морю; они показали ему свои планы и карты и перечислили все удобства, которые построят, — отели, набережные, парки, дворцы, банки, аллеи. О, она должна была стать грандиозной, эта новая столица на берегах безумной Матлы, — там всего было бы в достатке.

Были выданы подряды, и работа началась: тысячи ми́cтри[125] и мо́хаджу́н[126], а с ними и надсмотрщики двинулись к берегам Матлы и принялись копать. Они пили воду из Матлы и работали так, как работают безумцы, ничто не могло их остановить, даже мятеж 1857 года. Будь вы тогда здесь, на берегах Матлы, вы никогда не узнали бы, что в Северной Индии передавали чапати от деревни к деревне[127], что Мангал Панди[128] направил оружие на своих офицеров, что женщин и детей жестоко убивали, а повстанцев привязывали к жерлам пушек. Здесь, на берегах улыбающейся реки, продолжались работы: возвели дамбу, заложили фундаменты, устроили набережную и проложили железную дорогу.

И все это время Матла, затаившись, выжидала.

Но даже река не может скрыть все свои секреты, и так случилось, что в то же время в Колкате жил человек примерно такого же склада, что и Матла. Это был скромный инспектор судоходства по имени Генри Пиддингтон. До того как приехать в Индию, Пиддингтон-шахеб жил на Карибах, и где-то там на островах он и влюбился — но не в женщину и даже не в собаку, как зачастую случается с одинокими англичанами в отдаленных землях. Нет, мистер Пиддингтон влюбился в бури. Там их, конечно, называют ураганами, и любовь Пиддингтона-шахеба к ним не знала границ. Он любил их не так, как вы могли бы любить горы или звезды, нет, для него они были подобны книгам или музыке, и он испытывал к ураганам такую же привязанность, какую поклонники испытывают к любимым артистам или музыкантам. Он читал их, слушал их, изучал и пытался их понять. Он любил их так сильно, что даже придумал для них новое слово: «циклон».

Наша Колката, может, и не такое романтичное место, как Вест-Индия, но для взращивания любовного романа Пиддингтона-шахеба она ничуть не хуже. В ярости своих штормов Бенгальский залив, надо сказать, не имеет себе равных — c ним не сравнятся ни Карибы, ни Южно-Китайское море. Разве не наш ту́фаан[129], в конце концов, породил слово «тайфун»?

Когда мистер Пиддингтон узнал про новый порт вице-короля, он сразу понял, какое сумасбродство задумала река. Стоя на берегу ее, он высказался начистоту.

— Может, ты и смогла обдурить этих землемеров, — сказал он, — но меня тебе не перехитрить. Я раскусил твою игру и позабочусь о том, чтобы о ней узнали все.

А Матла мысленно рассмеялась и сказала:

— Валяй, говори. Прямо сейчас скажи им. И они назовут Матла тебя — человека, который думает, будто может заглянуть в душу рек и бурь.

Сидя у себя дома в Колкате, Пиддингтон-шахеб составил десятки писем. Он написал землеустроителям и предупредил об опасности, он объяснял им, что это безумие — строить город в глубине приливной зоны. Мангровые леса защищают Бенгалию от Залива, говорил он, — они служат барьером против ярости природы, поглощая первый натиск циклонных ветров, волн и прилива. Если бы не приливная зона, долины давно затопило бы, именно мангры сохраняют жизнь в глубине материка. Длинный извилистый водный путь был, таким образом, естественной защитой от бурных энергий залива, а вот новый порт, напротив, оказался опасно уязвим. При неудачном стечении обстоятельств, совпадении ветра и прилива, даже небольшой шторм мог смыть его напрочь, для этого достаточно лишь волны, поднятой циклоном. Доведенный до отчаяния мистер Пиддингтон написал даже вице-королю. Умоляя его пересмотреть свое решение, он предсказал даже, что если порт выстроят на этом месте, тот просуществует не более пятнадцати лет. Наступит день, когда в сердце циклона поднимется огромная масса соленой воды и затопит все поселение, он поставил на это свою репутацию — и как человек, и как ученый.

Никто, разумеется, не обратил никакого внимания, ни у кого не нашлось времени выслушать. В конце концов, мистер Пиддингтон был всего лишь скромным инспектором и стоял очень низко на кастовой лестнице ингреджей. Люди начали шептаться, что он, ну, он же псих, кто стал бы его винить, что в голове у него немножко гандогол[130], разве не он однажды заявил, что штормы — это «чудесные метеоры»?

Так что работы продолжились, и порт был построен. Улицы и аллеи его были вымощены, отели и дома выкрашены и отделаны, и все устроено в точности как планировалось. И в один прекрасный день, с большим шумом и под барабанный бой, сам вице-король ступил на берег Матлы и даровал городу его новое имя — Порт Каннинг.

Пиддингтона-шахеба не пригласили на церемонию. Люди на улицах Колкаты смеялись и хихикали, завидев его: «О, вон идет старый матал Пиддингтон. Это он не давал покоя лаат-шахебу из-за нового порта? Это он предсказал что-то, поставив на кон свою репутацию?»

Погодите, говорил Пиддингтон, погодите, — я сказал, пятнадцать лет.

Матла сжалилась над бедным маталом. Пятнадцать лет — долгий срок, а мистер Пиддингтон уже достаточно натерпелся. Она позволила ему подождать год, а потом еще один, и еще, пока не минуло пять долгих лет. А потом однажды, в год 1867-й, она будто приняла вызов и обрушилась на Каннинг. В считаные часы город практически исчез; остался лишь выбеленный скелет.