Голодный прилив

«ПОЧТА В ПРАЗДНИК»

Пия слишком рано легла спать и, проснувшись уже около полуночи, села в кровати. Она попыталась было задремать опять, но спустя несколько минут сдалась. Завернувшись в одеяло, она вышла на палубу. Свет растущей луны был таким ярким, что Пия замерла на мгновение, моргая. А затем, к своему удивлению, увидела, что Канаи тоже здесь. Он читал при свете керосиновой лампы. Пия прошла на нос и опустилась в соседнее кресло.

— Вы засиделись, — заметила она. — Читаете записи вашего дяди?

— Да. Вообще-то уже закончил. Просто еще раз просматриваю.

— Можно мне взглянуть?

— Конечно.

Канаи закрыл тетрадь и протянул ей. Пия осторожно взяла тетрадку, раскрыла на случайной странице.

— Почерк очень мелкий, — сказала она.

— Да, читать непросто.

— И все на бенгали?

— Совершенно верно.

Пия аккуратно закрыла тетрадку и вернула Канаи.

— И о чем там написано?

Канаи почесал в затылке, прикидывая, как точнее описать содержание.

— Обо всем понемногу: о местах, людях…

— Вы кого-то из них знаете?

— Некоторых. Вообще-то там очень много о матери Фокира. И о самом Фокире — хотя Нирмол знал его, только когда тот был совсем маленьким.

— О Фокире и его матери? — изумилась Пия. — Почему они там оказались?

— Я ведь рассказывал вам, что Кушум, мать Фокира, участвовала в попытке заселить один из здешних островов?

— Да, я помню.

— Думаю, — улыбнулся Канаи, — мой дядя, сам того не сознавая, был отчасти влюблен в Кушум.

— Он говорит об этом в записях?

— Нет. Но он и не стал бы этого делать.

— Почему?

— Будучи человеком своего времени и происхождения, — сказал Канаи, — и с его убеждениями, он посчитал бы это вольностью.

Пия провела ладонью по коротким кудрявым волосам.

— Не понимаю, — задумчиво проговорила она. — Каковы были его убеждения?

Канаи, размышляя, откинулся на спинку кресла.

— Одно время он был радикалом. Вообще-то, если бы спросили тетушку Нилиму, она рассказала бы, что причина, по которой дядя связался с поселенцами на Мориджапи, заключалась в том, что он не мог отказаться от идеи революции.

— Полагаю, вы с ней не согласны?

— Нет. Думаю, она ошибается. Насколько я понимаю, Нирмол был больше увлечен словами, нежели политикой. Есть люди, которые живут поэзией, и он был как раз из таких. Нилиме это трудно понять, но именно таким человеком был ее муж. Он обожал Райнера Марию Рильке, великого немецкого поэта, чьи стихи переведены на бангла нашими знаменитыми поэтами. Рильке сказал, что «жизнь проживается в преображении», и, думаю, Нирмол впитал эту мысль, как ткань впитывает чернила. Для него то, что олицетворяла собой Кушум, было воплощением идеи Рильке о преображении.

— Марксизм и поэзия? — сухо переспросила Пия, приподняв брови. — Странное сочетание.

— Верно, — согласился Канаи. — Но такие противоречия типичны для его поколения. Нирмол был, пожалуй, наименее материалистичным человеком из всех, кого я знал. Но ему очень важно было считать себя историческим материалистом.

— А что именно это значит?

— Для него это означало, что все существующее взаимосвязано: деревья, небо, погода, люди, поэзия, наука, природа. Он выискивал факты, подобно сороке, собирающей блестящие предметы. И все же когда он связывал их воедино, каким-то образом они превращались в истории — в некотором роде.

Пия подперла кулаком подбородок.

— Можете привести пример?

Канаи на минуту задумался.

— Помню один из его рассказов, он навсегда засел у меня в памяти.

— О чем?

— Помните Каннинг, город, где мы сошли с поезда?

— Конечно же, я помню Каннинг. Там я получала разрешение. Не самое примечательное место.

— Это точно. Впервые я оказался там в семидесятом, когда Нирмол и Нилима привезли меня в Лусибари. Каннинг показался мне отвратительным — мерзкий грязный городишко. Что-то я ляпнул случайно по этому поводу, и Нирмол возмущенно взорвался. «Место таково, каким ты его делаешь», — прикрикнул он на меня. А потом рассказал историю настолько невероятную, что я решил, что он ее выдумал. Но, вернувшись домой, я дал себе труд проверить и обнаружил, что это была чистая правда.

— Так что за история? Расскажете? Я бы с удовольствием послушала.

— Ладно, — кивнул Канаи. — Я попытаюсь рассказать так, как рассказал бы он. Только учтите, что я буду переводить в уме, а он рассказывал бы на бангла.

— Разумеется. Начинайте же.

Канаи поднял палец и указал в небо.

— Что ж, товарищи, слушайте: я расскажу вам о реке Матла и о пораженном бурей мата́ле[118], человеке, которого звали Каннинг, и о его ма́тлами[119]. Навострите уши, дабы ничего не упустить.

Как и многим другим местам в стране приливов, имя Каннингу дал ингредж[120], но в данном случае не рядовой англичанин. Тот, кто нарекал его, был не просто лордом, он был большой лаат[121] — не кто иной, как сам вице-король, лорд Каннинг. Этот лаат и его леди рассыпали свои имена по стране с той же щедростью, что более позднее поколение политиков — свой прах, на них натыкаешься в самых неожиданных местах — тут дорога, там тюрьма, а то какая-нибудь психиатрическая лечебница. И неважно, что леди Каннинг была высокой, тощей и желчной, все равно одному калькуттскому кондитеру взбрело в голову назвать в ее честь новый десерт. Лакомство вышло черным, круглым и приторно сладким — другими словами, полная противоположность своей тезке, на радость кондитеру, потому что творение его быстро стало успешным. Люди расхватывали и уминали сладости с такой скоростью, что даже не успевали выговорить «леди Каннинг». И вскоре название сократилось до ледикени[122].

Должен существовать закон о языке, предписывающий, что если «леди Каннинг» превращается в «ледикени», то «Порт Каннинг» должен стать «Потукени» или, к примеру, «Подкени». Но смотрите, название порта не пострадало, и никто никогда не называет его никак иначе, как именем лорда, «Каннинг».

Но почему? Стоит ли лаату покидать комфортное место своего трона, чтобы насаждать свое имя в илистых землях Матлы?