Страница 17 из 56
Глава 3
Он уехал в десять вечера.
Я слышала, как заурчал двигатель его черного внедорожника, как хрустнул гравий под колесами, как захлопнулась калитка. Потом тишина. Тишина, которая была громче любого крика.
Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как тают в темноте красные огни его машины. Он уезжал не спеша — как будто хотел, чтобы я видела. Как будто говорил: «Я ухожу, но я вернусь. И ты будешь ждать. Потому что тебе некуда идти».
Отец остался внизу. Я слышала, как он ходит по гостиной — шаги тяжелые, неровные, то приближаются к лестнице, то отдаляются. Он что-то бормотал. Может, проклинал меня. Может, проклинал себя. Может, молился. Я не знала. И не хотела знать.
В моей голове крутилась одна и та же фраза, которую я услышала сегодня в кабинете: «Ты отдашь мне Полину как жену». Голос Ильи — тихий, спокойный, как у человека, который заказывает кофе в ресторане. Не орущий, не угрожающий. Спокойный. И от этого спокойствия кровь стыла в жилах.
Он не сомневался, что получит меня. Для него это была решенная сделка. Бумаги подписаны, печати поставлены, товар оплачен. А я была товаром. Вещью. Призом в его грязной игре.
Я села на кровать, обхватила колени руками. Тело дрожало — мелко, противно, как в ознобе. Я не могла остановить эту дрожь. Я вдохнула, выдохнула, посчитала до десяти. Бесполезно.
Мать учила меня: «Если страшно, Поля, сделай что-нибудь. Действие убивает страх». Но что я могла сделать? Позвонить в полицию? И рассказать, что отец-преступник хочет выдать меня замуж за другого преступника, чтобы спасти свою шкуру? Меня бы подняли на смех. Или хуже — Илья узнал бы, и тогда отец точно умер бы.
Я не могла допустить его смерти. Как бы я ни злилась на отца, как бы ни презирала его за то, что он бросил нас, за то, что ввязался в это дерьмо, за то, что сейчас торгует мной как вещью — он был моим отцом. Он дал мне жизнь. И я не могла просто так взять и отдать его на растерзание этому человеку с черными глазами.
Значит, оставалось только одно.
Бежать.
Мысль пришла неожиданно — и сразу показалась единственно правильной. Я не могла оставаться здесь. Не могла ждать три дня, пока Илья вернется за ответом. Не могла смотреть в глаза отцу, который продал меня. Не могла вдыхать этот хмельной запах, который теперь ассоциировался только с ним — с Ильей, с его руками в моих волосах, с его голосом, который произносил мое имя как приговор.
Бежать. Прямо сейчас. Ночью.
Я встала. Дрожь усилилась, но я заставила себя двигаться. Открыла шкаф — там висела моя куртка, та самая, в которой я приехала. Теплая, но не слишком — для московского октября в самый раз. Джинсы, свитер, кроссовки. Деньги — я привезла немного наличных, тысяч двадцать, плюс карта, на которой было еще около пятидесяти. Должно хватить на билет до Питера и такси от вокзала.
Я быстро переоделась, стараясь не шуметь. Каждое движение отдавалось в ушах громче, чем должно было. Скрип молнии казался раскатом грома. Шорох ткани — шепотом всего заговора.
В рюкзак я положила только самое необходимое: паспорт, телефон, зарядку, пару бутербродов, которые остались с ужина, и маленький мешочек с хмелем — тот самый, который я привезла из Питера для своей фитотерапии. Мать засушила эти шишки в августе, собрала в нашем палисаднике, сказала: «Возьми, Поля. Хмель успокаивает». Теперь он должен был успокоить меня в дороге.
Я подошла к двери, приоткрыла ее. В коридоре было темно и тихо. Отец, кажется, ушел к себе. Я слышала, как скрипнула дверь его спальни, потом — тишина. Может, он уснул. Может, притворялся. Может, ему было все равно.
Я выскользнула в коридор, бесшумно прошла к лестнице. Ступеньки скрипели, но я знала, куда наступать — я запомнила эти скрипы еще днем, когда поднималась в свою комнату. Наступала на левый край каждой ступеньки — там дерево было плотнее.
Первый этаж. Прихожая. В углу — мои сапоги, но я не стала их надевать — кроссовки тише. Дверь на улицу была закрыта на засов. Я отодвинула его медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не скрипнул. Металл застонал, но тихо — как будто жаловался, но не кричал.
Холодный воздух ударил в лицо. Октябрь в Москве был сырым и злым — ветер срывал последние листья с деревьев, швырял их в лицо, заставлял жмуриться. Я вышла на крыльцо, прикрыла дверь за собой — не закрывая, чтобы можно было вернуться, если что-то пойдет не так. Хотя возвращаться я не собиралась.
Сад.
Он встретил меня хмелем.
В темноте стебли казались змеями — они извивались, шевелились на ветру, тянулись ко мне, как живые. Запах горечи ударил в нос такой силы, что у меня закружилась голова. Хмель пах страхом. Или это я пахла страхом, а хмель просто забирал его себе?
Я сделала шаг, второй, третий. Трава под ногами была мокрой от росы. Кроссовки промокли за секунду, но я не обращала внимания. Главное — добраться до забора. За забором — свобода. Дорога. Такси. Вокзал. Поезд. Питер. Мама.
Мама.
Я не сказала ей, что еду. Не сказала, что произошло. Не хотела пугать. Но теперь, когда я бежала, я понимала, что должна была позвонить. Должна была предупредить. Вдруг Илья приедет за мной в Питер? Вдруг он найдет мать и будет угрожать ей?
Нет. Не сейчас. Сначала выбраться. Потом думать.
Я пошла быстрее. Тропинка к забору заросла крапивой и хмелем — стебли хлестали по ногам, по рукам, по лицу. Я закрывалась руками, но колючки все равно царапали кожу. Острые, как иглы. Я чувствовала, как они сдирают верхний слой, оставляя за собой огненные полосы.
— Ай, — прошептала я, когда один особенно толстый стебель хлестнул меня по щеке. Боль была мгновенной — и сразу же начала гореть. Я коснулась щеки рукой — пальцы стали влажными. Кровь.
Но я не остановилась.
Забор был высоким — метра два с половиной. Кованый, с острыми пиками наверху, как в старых замках. Между прутьями были промежутки, но пролезть через них я бы не смогла — слишком узкие. Только перелезать.
А на заборе висел хмель.
Целые гирлянды колючих стеблей оплетали металл, свисали вниз, как змеи, готовые ужалить. Шишки — крупные, тяжелые — болтались на ветру, ударялись о прутья, издавая сухой, шелестящий звук.
Я подошла к забору, схватилась за верхнюю перекладину. Металл был холодным и скользким от росы. Я подтянулась, поставила ногу на нижний прут. Хмель тут же обвил мою лодыжку — его колючки впились в кожу через тонкую ткань кроссовок. Я вскрикнула, дернула ногой, освободилась. Стебель порвался, оставив на ноге кровавые царапины.
— Да чтоб тебя, — прошипела я.