Страница 53 из 162
8. Минь Фам
Минь Фам теребила нефритовую подвеску и мялась перед дверью лавки знахаря. Чтобы отвлечься, она стала считать холщовые мешочки с травами и склянки с подозрительными ферментированными жидкостями, опасно громоздившиеся одна на другой. Она быстро сбилась со счета. Из старенького магнитофона в углу на горе из пожелтевших вьетнамских газет доносились однообразные буддистские песнопения. Ветерок из открытого окна гонял знакомый запах сандаловых благовоний то туда, то сюда у нее под носом.
Минь Фам нередко заглядывала именно в эту лавку в Гарден-Гров, спрятавшуюся чуть поодаль от рынка под открытым небом. Ее фасад был забытым отголоском того Маленького Сайгона, каким его помнили только иммигранты первой волны. Теперь лавка стояла в тени новых соседей: модных кафе под неоновыми вывесками, где продают бабл-ти и блюда современной вьетнамской кухни, столь популярные среди инфлюенсеров из округа Ориндж. Минь Фам всегда ходила к одному знахарю; она презирала современную медицину. Ненавидела все, связанное с ней: запах больницы, вид больницы, саму идею больницы. В больнице ее всегда мутило, особенно если нахлынут воспоминания, как раненного отца на каталке завозят в госпиталь. Он так и не вышел оттуда.
За последние два десятка лет внезапные налеты Минь Фам порядком надоели всем работникам лавки. Они жили в постоянном страхе перед ней: она могла нагрянуть в любой день и час и потребовать травы или снадобья для дочери, Джойс. А в канун Лунного нового года и того хуже! Стоило им перевернуть табличку с «Закрыто» на «Открыто», она уже тут как тут, колотит в стекло. Уж каких только трав они ей ни продавали, сколько ни заверяли ее, что Джойс совершенно здорова, Минь Фам раз за разом повторяла одно и то же: ее дочь
дак бьет
, особенная. Минь Фам искала особое средство, потому что знала: у особенных людей свои тяготы и горести. Она не хотела, чтобы Джойс страдала от одиночества. Для Минь Фам одиночество было настоящим проклятием. Она родила дочь, но так и не смогла сблизиться с ней и была связана законными узами с мужем, с которым тоже так и не сблизилась. Что может быть хуже, чем жить под одной крышей с совершенно чужими людьми?
Но теперь Минь Фам пришла в лавку не ради дочери, а ради себя. Пришла за традиционными вьетнамскими снадобьями от болей в груди. За последний месяц, с той злополучной встречи дома у матери, боли только усилились.
С того дня ей не позвонили ни мать, ни сестры. Все стало так же, как было во время их разлада: никто не появлялся на овощном рынке по воскресеньям, на службы ходили в разные храмы, поддельные дизайнерские сумки покупали каждая у своего продавца на толкучке.
Из-за стресса у Минь Фам началась бессонница, и по ночам она просыпалась каждые три часа. Она, как сжатая пружина, вздрагивала, очнувшись от странного сна, в котором видела Оань Зыонг. В кошмарах ей снилось, будто ведьма без лица снова и снова проклинает их род, вредит одному поколению за другим. Минь Фам, как была, в шелковой пижаме, шаркая, пробиралась мимо храпящего мужа на кухню и подъедала все, что найдет в холодильнике. Иногда жарила яичницу, а сверху поливала соусом «Магги», а иногда кромсала колбаски лап сыонг и добавляла в рис, присыпав молотой свиной кожицей би. В эти часы растерянности и глубокой задумчивости — и углеводов — она позволяла себе всплакнуть.
Помощник знахаря показался из-за занавески из бус и сказал, что ее ждут. Минь Фам встала, ноги задрожали, но она выпятила грудь и прошествовала в дальнюю комнату, как если бы собиралась выпить пива с самой смертью.
—
Ти
, как поживаешь? — Старик поднялся из-за рабочего стола, щелкнули колени. Он опустил половник, которым переливал черную, как деготь, жижу в сосуды поменьше, и протянул руку Минь Фам. Из-под кепи выглядывали редкие белые волосы, а глаза приветливо щурились. — Давно не виделись.
— Ясно же, что неважно, — ответила она, искоса глядя на знахаря и пожимая его руку. — Раз опять пришла к вам.
Он рассмеялся:
— Ну что ты,
ти
! Сама знаешь, ко мне приходят по разным причинам, и не всегда по плохим. Даже что-нибудь хорошее иногда нужно подтолкнуть, иначе некоторые так и будут стесняться и никогда не пригласят симпатичную девушку на танец. Садись, садись. Как Джойс? Она еще в Нью-Йорке?
Он указал ей на дубовое кресло-качалку, куда она садилась все эти двадцать лет при каждом визите в лавку.
Минь Фам погрузилась в кресло, давая коленям отдых. Все напряжение, копившееся внутри — из-за того, что скрывала проблемы со здоровьем, из-за семейных дрязг, из-за предсказаний гавайской колдуньи, из-за тревог за дочь, — все вдруг отступило, и она вздохнула:
— Да. Она еще в Нью-Йорке, занимается там не пойми чем. Так и не перезвонила мне. Может, уже и померла.
— Ты же знаешь, какие они — взрослые дети! — Он махнул рукой: не о чем, мол, беспокоиться. — Ничего общего с нами, стариками, иметь не хотят. Живи своей жизнью! Отправляйся в путешествие, посмотри мир!
Минь Фам возразила:
— Вы же знаете, я не люблю самолеты! У меня слабые легкие, а в салоне один и тот же воздух гоняют туда-сюда.
— А если поехать недалеко? Может, на машине? Посмотришь уголки Калифорнии, где раньше не была.
— Вы же знаете, я дольше часа в машине не просижу — поясница!
— Может… Ну ладно. — Голос растаял, улыбка померкла. — Что привело тебя ко мне,
ти
? Снова Джойс?
Он надел очки и достал пузатую папку, что-то вроде медицинской карты: свидетельство того, как прочно ипохондрия Минь Фам переплелась с особенностями ее натуры. Корешок вот-вот треснет, замусоленные уголки страниц изо всех сил стараются удержать рассыпающиеся отношения матери с дочерью.
— У меня болит в груди, — сказала она. — Боль накатывает волнами, обрушивается на меня опять и опять.
— Где болит?
Минь Фам ткнула себя в грудь, рассказала, когда боль дает о себе знать и как долго длится приступ. Старик почесал затылок и посерьезнел:
—
Ти
, симптомы тревожные. Если ты не будешь себя беречь, заработаешь проблемы с сердцем на долгие годы. Всякий раз, когда болит в области сердца, нужно защищать свой самый важный орган любой ценой. Боль подбирается ближе, вторгается в него, карабкается по стене.
Он достал чистый лист, положил его поверх толстой папки и начал писать быстрым крупным почерком.
Минь Фам охнула, прижимая к груди поддельную «Луи Вюиттон».
—
Чой ой!
Я что, умираю? — застонала она. — Мне еще рано умирать! Будь проклята эта гадалка!