Страница 29 из 59
Ветки были скользкими от росы, кора обдирала ладони. Ногти упирались в древесину, жёсткую, пахнущую гнильцой. Я подтянулась, перелезла на сук, который нависал над забором, и замерла, прижавшись к стволу.
Подо мной, по ту сторону, был лес. Свобода. Два с половиной метра вниз — и я буду на свободе.
Но сначала нужно было обойти колючую проволоку. Она шла чуть выше ветки, на которой я сидела. Если перегнуться вправо, можно юркнуть в просвет между проволокой и суком, но там было узко — не больше тридцати сантиметров.
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и приготовилась.
И в этот момент услышала шаги.
Не с той стороны — с этой.
Тяжёлые, уверенные, неторопливые. Шаги человека, который знает, что добыча никуда не денется.
Я обернулась и увидела Влада.
Он стоял под деревом, в чёрных джинсах и водолазке, с руками, скрещёнными на груди. На его лице не было ни злости, ни удивления. Только — усталость. И какая-то обречённая насмешка.
— Слезай, Мелиса, — сказал он. — Не заставляй меня лезть за тобой.
— Не слезу, — ответила я, хотя голос дрожал. — Отпусти меня. Я ничего не скажу полиции. Я уеду из города. Ты меня больше не увидишь.
— Слезай, — повторил он, и в его голосе появилась сталь.
— Нет!
Влад вздохнул — тяжело, как будто поднимал мешок с цементом — и начал подниматься. Он делал это медленно, осторожно, как будто не хотел спугнуть дикое животное. Я смотрела на его руки, обхватывающие ветки, на его лицо, которое приближалось ко мне. Ближе. Ещё ближе.
— Не подходи, — сказала я, чувствуя, как страх перекрывает горло. — Я прыгну.
— Прыгай, — спокойно ответил он, перебираясь на соседнюю ветку. — Только там, с той стороны, лес. Километров пять до трассы. У тебя нет документов, нет телефона, нет денег. Ты больна, у тебя температура, ты упадёшь через полкилометра, и тебя сожрут волки.
— Здесь нет волков, — возразила я, хотя в лесу действительно могли быть бродячие собаки или даже лисы.
— Есть. Я привёз их из Сибири, чтобы охраняли участок, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом.
Я не поняла, шутит он или нет. С ним никогда нельзя было понять. Он говорил такие вещи ледяным голосом, без единой эмоции, и я просто не могла определить, где правда, а где издевательство.
— Иди ко мне, — сказал он уже мягче, протягивая руку. — Не позорься.
Я замерла на секунду. Ветка подо мной угрожающе скрипела. Руки начали неметь. Колючая проволока была так близко, что я чувствовала запах железа.
А потом ветка треснула.
Я не услышала треска — я всем телом ощутила, как древесина расходится подо мной, как теряет прочность, как мир уходит из-под ног.
Я полетела вниз.
Влад поймал меня.
Не так, как в кино — в красивых объятиях. Он просто схватил меня за талию, прижал к себе и развернулся, чтобы смягчить падение. Мы оба упали на землю, перекатившись по мокрой траве. Я оказалась снизу, он — сверху, нависая надо мной на локтях.
Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга.
Я смотрела в его серые глаза и не могла дышать. Не от испуга — от того, что они были слишком близко. Я видела в них отражение неба, проплывающего надо мной, и что-то тёмное, глубокое, как колодец без дна.
Он смотрел на меня — так же, как тогда в кабинете, когда я держала его пиджак. Только теперь не было гнева. Не было холода. Было что-то другое — тёмное, голодное, то, что он прятал под маской ледяного спокойствия.
Я чувствовала его вес — твёрдый, горячий. Чувствовала его дыхание на своей щеке — рваное, прерывистое. Чувствовала его пальцы, вцепившиеся в мою талию.
— Отпусти, — прошептала я, хотя в глубине души не хотела, чтобы он отпускал.
— Сейчас, — ответил он хрипло, почти неслышно.
Но не отпустил.
Искра.
Я почувствовала её раньше, чем поняла, что происходит. Электричество между нами — настоящее, почти физическое, как разряд молнии. Оно пробежало от его пальцев к моей талии, от его груди к моей, заставило моё сердце биться быстрее, а его — замереть.
Искра полыхнула, и мир сузился до двух глаз — серых, с чёрными точками зрачков.
Влад наклонился и поцеловал меня.
Целовал грубо, требовательно, без нежности — как будто хотел взять то, что принадлежало ему по праву. Его губы были горячими и твёрдыми, и он прикусил мою нижнюю губу, и я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что всё тело отозвалось на этот поцелуй как на спасательный круг.
Я должна была оттолкнуть его. Должна была ударить, закричать, вырваться. Я должна была ненавидеть его — этого человека, который держал меня взаперти, который издевался надо мной, который угрожал моей семье.
Но я не сделала ничего.
Я просто лежала, прижатая к сырой земле, чувствуя его вес, его запах (дым, кожа, мороз — тот самый, от которого кружилась голова в кабинете), его губы на своих губах, и таяла.
Одна его рука скользнула по моей шее, пальцы запутались в волосах. Другая сжимала мою талию так сильно, что, наверное, останутся синяки. Его язык требовал ответа, и я — о, позор мне — ответила. Мои губы приоткрылись, и мир взорвался сотней солнц.
Это длилось несколько секунд — или вечность. Не знаю. Время остановилось, рассыпалось на осколки, как та чашка из сервиза восемнадцатого века, которую я разбила в день болезни. Осколки кружились в воздухе, отражая солнце, и я вместе с ними.
Потом Влад отстранился.
Резко, как будто его ударило током. Откатился в сторону, сел на траве, запустил руку в волосы и сжал их у корней.
— Забудь, — сказал он, не глядя на меня. Голос его был глухим, сорванным, чужим. — Я не карусель для школьниц.
Я села, обхватив колени руками. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле, в голове шумело, а внизу живота пульсировало что-то тёплое и запретное.
Стыд. Горячий, липкий стыд заполнил меня, когда я осознала: я не только не сопротивлялась — я отвечала. Я хотела этого.
Но злость, накопившаяся за десять дней, оказалась сильнее стыда.
— Ты сам меня поцеловал, псих, — сказала я, и в моём голосе прозвучал вызов.
Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах был лёд — снова лёд, который я ненавидела и боялась. Но подо льдом я увидела что-то ещё — растерянность, может быть, даже страх.
— Вставай, — сказал он. — Вернёмся в дом.
— Нет, — ответила я, хотя понимала, что проиграла. — Я не вернусь. Я хочу уйти.
— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он и встал, протягивая мне руку. — Не сейчас. Ты больна. Ты слаба. Ты не дойдёшь до трассы.
— Это моё дело.