Страница 22 из 59
В углу столовой, у высокого напольного зеркала, стоял жёсткий деревянный стул — специально для прислуги, как я теперь понимала. Неудобный, с прямой спинкой, на котором невозможно отдохнуть. Я села, сложила руки на коленях и опустила глаза.
— И не слушай, — добавил Влад, и в его голосе прозвучала усмешка.
Не слушай, когда тебя сажают в центре разговора. Он мог бы отправить меня на кухню. Мог бы сказать «выйди вон». Но он оставил меня здесь, в углу, как живой предмет мебели. Как стул. Как лампу.
Почему?
Я прокручивала в голове варианты, пока Клим разворачивал салфетку и засовывал её за воротник — массивный, почти бычий воротник рубашки, на котором уже виднелись жирные пятна. Может, Влад хотел показать Климу, что власть надо мной полная? Что я не человек, а вещь, которую можно поставить в угол и не бояться? Или он готовил меня к чему-то большему, и этот обед был репетицией?
Или — самая страшная мысль — он хотел, чтобы я слышала. Чтобы я знала. Чтобы я стала не просто горничной, а соучастницей.
Но зачем ему соучастница, которая его ненавидит?
Ответ пришёл через минуту, когда Клим начал говорить, не понижая голоса.
Он вообще не умел говорить тихо — его голос был как авиационный двигатель: на всю округу. Слова вылетали с чавканьем, с хрустом, с причмокиванием — он успевал и жевать, и говорить, и ещё смотреть на меня своими маленькими злыми глазками.
— Груз доставили вчера, — сказал он, разрывая зубами кусок камамбера. — Восемь контейнеров. Все на месте.
— Восемь? — переспросил Влад. — Должно быть десять.
— Два пропали там, на границе. Таможня перехватила. Но не наши, а «рыжие».
Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. «Рыжие» — это не цвет волос. Это была кличка. Конкуренты, враги, люди, с которыми Влад воевал за что-то такое большое, что контейнеры исчезали на границе, а «человек, который заговорил».. но об этом позже.
— «Рыжие» — это кто? — спросил Влад, и его голос стал опасным. Тихим, как перед бурей. Я видела его лицо в профиль — ни одной эмоции, только ледяная маска. Но кончики пальцев, лежащие на колене, чуть подрагивали.
— Из «Красного лиса». Ты знаешь их. Не наши конкуренты, не партнёры — крысы. — Клим вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на щеке крошку. — Перехватили два контейнера с.. — он посмотрел на меня, и его маленькие глазки сузились. — С оборудованием.
Оборудование. Груз. «Рыжие». Я сидела, не поднимая головы, и каждое слово врезалось в память, как гвоздь в доску. Я чувствовала, как они прожигают мой мозг. Если я когда-нибудь сбегу отсюда, я смогу рассказать полиции всё. И Влад это знал. И всё равно оставил меня здесь.
Он либо безумец, либо у него был план, о котором я пока не догадывалась.
— Человек, который заговорил, — продолжал Клим так же буднично, как если бы говорил о погоде, — он уже на небесах. Не переживай, свои проблемы мы решили.
«На небесах». Эвфемизм, за которым стояла смерть. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Представила того водителя — обычного мужика, который испугался, пошёл в полицию, и за это.. его отправили «на небеса». Мои пальцы вцепились в подол платья, но я заставила себя не шевелиться.
— Кто говорил? — спросил Влад. В его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Только информация.
— Водитель контейнера. Простой мужик, испугался, пошёл в полицию. — Клим показал жестом — пальцы сжались, изобразив что-то, что лучше не изображать за обедом. Его перстень сверкнул в свете люстры. — Но мы успели. С полицией тоже договорились. Замнут.
Он говорил об этом так, как говорят о сломанной кофеварке — досадно, но не смертельно. Человеческая жизнь стоила для него не больше, чем испорченный контейнер с «оборудованием».
Влад молчал. Долго. Я слышала, как на кухне звенит посуда — Марина мыла что-то, не подозревая, какой разговор идёт в столовой. Клим налил себе ещё чаю из кувшина, откусил брускетту — смачно, неаккуратно, крошки посыпались на скатерть. Он не пользовался салфеткой, только вытирал рот ладонью.
— Плохо, — сказал наконец Влад. — Если «рыжие» взяли два контейнера, они узнают содержимое. Это проблема.
— Какая проблема? — усмехнулся Клим. — Они не узнают ничего нового. То, что мы возим, не первый год. Рынок большой, всем хватит.
— Не всем, — отрезал Влад. В его голосе зазвенел металл. — Им — не хватит. Я хочу убрать конкурентов.
Клим поперхнулся чаем. Зелёная жидкость брызнула на скатерть, оставив тёмные разводы. Он закашлялся, забарабанил себя кулаком в грудь.
— Убрать? — переспросил он, когда откашлялся. — Влад, ты рехнулся? «Красный лис» — это не шуточки. У них пушки, люди, крыша в ФСБ. Ты не выиграешь.
— Выиграю, — спокойно сказал Влад. — У меня есть план.
Его взгляд скользнул по мне — коротко, остро, как лезвие. Я почувствовала этот взгляд даже сквозь опущенные ресницы. И поняла: я — часть его плана. Но как? Я ничего не умею. Я не шпион, не воровка, не убийца. Я просто горничная, которая хорошо готовит яйца пашот.
Или не просто горничная?
Мысль обожгла, как удар током.
Влад не случайно оставил меня в этой столовой. Он хотел, чтобы я услышала не только угрозы и цифры, но и его уверенность. Он показывал мне, какой он сильный, расчётливый, опасный. Чтобы я боялась. Чтобы я не посмела предать.
Но зачем ему моя верность? Он мог просто запереть меня в подвале и забыть. Нет. Он хотел, чтобы я осталась здесь добровольно. Чтобы я стала своей.
«Ты нужна мне, Мелиса», — сказал он тогда на кухне. Я думала, это была шутка. А теперь понимала — нет.
Я вышла на кухню за горячим.
Там кипела работа. Марина наливала суп в тарелки — крем-суп из тыквы, который я готовила сегодня утром. Я собственноручно чистила тыкву, резала кубиками, пассеровала лук с имбирём. Суп получился бархатистым, оранжевым, с каплей сливок и жареными семечками тыквы сверху.
— Возьмите, — сказала Марина, подавая мне поднос. — И не стойте слишком близко к столу. Клим машет руками, когда говорит.
Я кивнула и вернулась.
Клим говорил что-то про таможню, про начальника, про «сделаем из него котлету». Влад слушал, покачивая ногой. Я поставила тарелки на стол — сначала перед Владом (суп в его любимой тарелке, неглубокой, с широкими краями), потом перед Климом (он ел из супницы, потому что «так мужицки»). Разложила ложки — большие, столовые, серебряные.