Запрети себе снова

Глава 65

Дима вышел из ювелирного магазина, будто на секунду вынырнул из другого мира... там, среди витрин и приглушённого света, всё казалось проще: выбрал, заплатил, получил. А тут, на улице, воздух вдруг стал густым, и каждый шаг давался с усилием. Он сел в машину, словно прячась от чужих взглядов, и только тогда, когда захлопнул дверь, отрезав себя от городской суеты, открыл футляр.

Внутри лежало кольцо из белого золота, с сапфиром в центре, окружённым россыпью крошечных бриллиантов. Камень отливал то глубокой синевой, то вдруг вспыхивал холодным огнём, стоило свету упасть под нужным углом. Дима смотрел на него, и в груди всё сжималось от страха: а вдруг не то? Вдруг она подумает, что он торопится? Или решит, что это намёк? Хотя… почти намёк. Почти.

Он захлопнул коробочку с тихим щелчком. Звук прозвучал в салоне неожиданно громко, будто поставил точку в каком-то негласном споре с самим собой. Положил её на соседнее кресло, будто боялся, что, если будет держать в руках, не выдержит и снова откроет. Завёл двигатель, и машина плавно тронулась с места, но спокойствие это было обманчивым: внутри у всё дрожало, как натянутая струна.

То и дело он косился на футляр, будто он мог сам по себе дать ему знак: «Всё будет хорошо». Но он молчал, лишь поблескивая краем крышки, когда на неё падал свет. Дорога тянулась, минуты ползли, и с каждой из них волнение нарастало, сплетаясь с каким-то странным, горьковатым предвкушением.

Наконец, он доехал до дома, где жили родители Анжелы. Припарковался чуть в стороне, чтобы не стоять прямо под окнами. Ему казалось, что так будет менее… навязчиво. Достал телефон, пальцы чуть подрагивали, пока набирал её номер. Она ответила не сразу. Прошли три, может, четыре гудка, и в этой паузе ему вдруг показалось, что всё рушится, ещё даже не начавшись.

— Алло? — её голос прозвучал немного рассеянно, будто она была занята чем-то важным и отвлекаться не хотела.

— Ты у родителей? — выпалил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, как будто это самый обычный вопрос, а не ключ ко всему, что должно произойти.

— Да, — ответила она, и в этом «да» слышалось что-то… не то чтобы холодное, но отстранённое, будто между ними вдруг выросла тонкая, почти невидимая стена. — Но я уже собиралась выходить.

— А ты? — спросила она после короткой паузы, и он вдруг понял, что сам не знает, как ответить. «Я тут, сижу в машине, сжимаю в кармане коробочку с кольцом, потому что боюсь, что ты его не примешь» — так ведь не скажешь.

— Я возле дома, — сказал он, и слова прозвучали до смешного сухо, почти официально. — Твоих родителей.

Она помолчала секунду, будто переваривая эту информацию, а потом сказала:

— Выйду через пять минут.

Дима хотел было предложить подняться, сказать: «Давай я зайду, поболтаю с твоими родителями, сделаю вид, что мы просто старые друзья», — но что-то в её голосе остановило его. В нём не было раздражения, нет, но была эта самая неловкость, будто ей хотелось поскорее вырваться из квартиры, из-под пристальных взглядов, из этой атмосферы, где каждый вопрос звучал как допрос.

— Может, мне подняться? — всё же спросил он, скорее по инерции, чем всерьёз надеясь на «да».

— Нет, — быстро ответила она, и в этом «нет» было столько облегчения, что он сразу всё понял. — Я сама.

По её голосу он уловил это — ей действительно было не очень удобно говорить. Будто родители где-то рядом, прислушиваются, строят догадки. И он вдруг почувствовал себя виноватым — за то, что втянул её в эту игру, за то, что вообще решил сделать этот подарок именно сегодня, именно так.

— Я понял, — сказал он уже спокойнее, будто сбрасывая с плеч тяжёлый плащ. — Хорошо. Тогда жду тебя.

И отключился, не дожидаясь ответа, потому что больше добавить было нечего. Коробочка по-прежнему лежала на соседнем кресле, и теперь она казалась не символом чего-то прекрасного, а маленьким грузом, который он сам себе выбрал. Дима откинулся на спинку сиденья, посмотрел в окно на тускло освещённый подъезд и подумал: «Пять минут. Всего пять минут, и всё станет ясно».

* * *

Анжела поцеловала родителей — коротко, будто прикрывая этим жестом свою неловкость, — и, переступив порог, с тихим стоном выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый, но тяжёлый плащ. Воздух в прихожей ещё хранил запах маминого кофе и папиных старых газет — привычный, уютный, а оттого сейчас почти враждебный. Разговор и правда вышел не из лёгких. Впрочем, «не из лёгких» — слишком мягко. Это было как стоять босиком на битом стекле и делать вид, что не больно.

Но рассказать она должна была. Рано или поздно они бы всё равно узнали — от соседки, от тёти Люды, от кого-нибудь из знакомых, кто непременно добавит от себя пару пикантных деталей. Сказать, что родители были удивлены, — это всё равно что назвать цунами «сильным ветром». Мало того, что это был Дима — мальчишка, которого отец когда-то учил завязывать шнурки, а мама угощала печеньем после школы, — так ещё и эта проклятая разница в возрасте. Десять лет. Цифра, которая в их глазах, видимо, сразу превращалась в непреодолимую пропасть. Анжеле казалось, что эту разницу чувствовали все вокруг, кроме неё самой. Для неё эти десять лет не были ни стеной, ни лестницей, ни даже тенью — они просто не существовали. Рядом с Димой она, женщина, успевшая устать от взрослых игр и пустых обещаний, впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Так, будто мир наконец-то перестал быть слишком острым по краям.

Отец нахмурился, вздохнул, опустил голову и принялся массировать переносицу — этот его жест Анжела знала наизусть: он означал, что папа пытается удержать эмоции, не дать им прорваться в резком слове. Мама вскинула брови, открыла рот, будто собиралась обрушить на дочь поток вопросов, но так ничего и не сказала. И это молчание, густое, как остывший кисель, длилось несколько минут, показавшихся Анжеле вечностью. Она стояла, теребя край свитера, и понимала: им просто нужно это переварить. Не принять — пока рано требовать принятия, — а хотя бы уложить в голове. Они примут. Обязательно. Просто не сегодня.