Страница 58 из 61
Первые недели были странными. Я просыпалась по ночам от любого шороха — скрип половицы, шум ветра, далёкий лай собаки. Вскакивала, хваталась за подушку — там раньше лежал пистолет. Андрей просыпался следом — он всегда просыпался, когда я шевелилась. Обнимал, прижимал к себе, шептал в темноту:
— Тише. Это ветер. Или кошка. Или соседская дверь. Никто не придёт.
— Я боюсь, — шептала я, хотя уже сама не понимала, чего именно боюсь. Прошлого? Будущего? Или того, что счастье кончится?
— Не бойся. Я рядом.
— Ты не сможешь быть рядом всегда.
— Смогу. Обещаю. — Он гладил меня по голове, и его пальцы — шершавые, с въевшейся масляной грязью — успокаивали лучше любой валерианки.
Я засыпала. Сны стали реже. Кошмары — тише. Сначала мне снился подвал, Шаман, клещи, ломающие палец. Потом — всё реже. Через месяц я перестала вздрагивать от хлопков дверей. Через два — начала спать без пижамы, в которой раньше пряталась, как в броне. Через три — впервые за долгое время увидела во сне не кровь, а море.
Он лечил меня. Молча, терпеливо, каждую ночь. Не словами — присутствием.
* * *
Осень сменилась зимой. В Приморске выпал снег — пушистый, белый, какого я не видела в городе. Городской снег быстро таял, превращался в серую слякоть. А здесь — лежал неделями, искрился на солнце, укрывал крыши и деревья.
Мы гуляли по набережной, дышали морозным воздухом, покупали горячие пирожки у бабульки с тележкой. Андрей замечал каждую мелочь: как снежинки тают на моих ресницах, как я сосу горячий чай из стаканчика, как смеюсь, когда он пытается слепить снежок здоровой рукой — рана зажила, но плечо всё ещё побаливало.
— Ты счастлива? — спросил он однажды, когда мы сидели на скамейке, смотрели на замёрзшее море.
— Очень, — ответила я. И не соврала.
— Не врёшь?
— Не вру. — Я повернулась к нему. — А ты?
Он помолчал. Смотрел на горизонт, где серое небо встречалось с серой водой.
— Я счастлив, когда ты рядом, — сказал он наконец. — Остальное — не важно. Я не умею быть счастливым просто так. Но с тобой — учусь.
— Это прогресс, — улыбнулась я.
— Терапия даёт результаты.
Я рассмеялась. Он поцеловал меня — в щёку, холодную, раскрасневшуюся на ветру.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю.
— Скажи.
— Я люблю тебя.
Мы сидели на скамейке, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Не сердце Танка — сердце моего мужчины.
* * *
Весной он начал странно себя вести. Уходил рано, возвращался позже обычного, что-то прятал в гараже. Я слышала, как он возится там по вечерам — что-то строгает, склеивает, перебирает. Я не спрашивала — научилась доверять. Но любопытство грызло.
Однажды за ужином я не выдержала.
— Ты что-то задумал, — сказала я, откладывая вилку. — Я знаю. У тебя масло за ушами.
— Ничего, — ответил он слишком быстро и слишком спокойно.
— Врёшь.
— Не вру.
— Глаза бегают. Ты смотришь в окно, когда говоришь.
— У тебя бегают, — парировал он.
— Андрей.
— Юля, — он вздохнул, поставил кружку с чаем. — Не спрашивай. Пожалуйста. Скоро сам всё увидишь.
Я замолчала. Но внутри зажглась искра предвкушения. Он что-то готовил — что-то важное. Я чувствовала.
* * *
Это случилось в субботу. Дождь лил с утра — тёплый, весенний, с запахом земли и моря. Мы сидели дома, пили чай с вареньем — клубничным, маминым, она прислала банку с оказией. Андрей был какой-то нервный — ёрзал на стуле, смотрел на меня, отводил взгляд, трогал карман куртки.
— Андрей, что с тобой? — спросила я, не выдержав.
— Ничего.
— Врёшь. Ты как на иголках.
— Юля.. — Он встал, прошёлся по кухне. — Я хотел сделать это при свечах, с ужином, музыкой.. но не могу больше ждать.
— Что сделать? — сердце пропустило удар.
Он вышел на веранду. Вернулся через минуту. В руках — коробка. Белая, картонная, с надписью, выведенной маркером. Его почерк — резкий, мужской, с наклоном вправо.
«Валерианка для Танка».
У меня перехватило дыхание. Я узнала эту коробку. Это была коробка из-под пузырька валерианки — того самого, первого, который я сунула ему в рот в подворотне. Он сохранил её. Всё это время.
— Что это? — прошептала я. Голос дрожал.
— Открой.
Я взяла коробку. Руки тряслись так, что я боялась уронить. Провела пальцами по картону — он был гладким, тёплым от его рук. Открыла крышку.
Внутри — на белой вате, которую он, наверное, вырезал из бинтов — лежало кольцо. Тонкое, серебряное, с маленьким сапфиром. Простое. Красивое. Неброское — как я. Камень переливался синим, как море в ясный день.
Я не могла говорить. Слёзы текли по щекам — быстрые, горячие, неудержимые. Я плакала, а он стоял на одном колене — прямо на полу нашей маленькой кухни, под старым абажуром, под звук дождя за окном.
— Юля, — сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом, но каждое слово я слышала, как удар сердца. — Я не умею красиво. Не умею говорить длинные речи. Я — слесарь, бывший военный, бывший.. неважно кто. Я — тот, кто стрелял, боялся, терял. Я — Танк. Но ты.. ты пробила мою броню. Ты вылечила то, что не брали пули. Моё сердце.
Он взял мою левую руку — ту, на которой когда-то был сломан мизинец. Палец давно зажил, только маленький шрам напоминал о той ночи в подвале.
— Я люблю тебя, — продолжал он. — Я хочу быть с тобой всегда. Не недели, не месяцы — годы. До самой старости. Ты станешь моей женой?
Я плакала. Кивала. Пыталась сказать «да», но горло сдавило спазмом.
— Да, — выдохнула наконец. — Да, да, да, тысячу раз да!
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видела впервые в зале суда. Свободной, счастливой, мальчишеской. Надел кольцо мне на палец — оно подошло идеально, как будто было сделано на заказ.
— Ты знал размер? — спросила я, всхлипывая.
— Угадал, — усмехнулся он.
— Врёшь.
— Попросил тётю Зину из аптеки. Она дала перчатку, которую ты носила. Я замерил.
— Тётя Зина — сообщница?
— Теперь да. — Он встал с колена, обнял меня. — Она сказала: «Бери, деточка, хорошая она девушка». Я и взял.
Я рассмеялась сквозь слёзы. Мы стояли на кухне, обнявшись, и дождь стучал по крыше, и где-то за стеной играло радио — старая песня, которую я не узнавала.
— Валерианка для Танка, — прошептала я. — Ты придумал это название.
— В память о первой встрече, — ответил он.
— Ты помнишь?
— Каждую секунду. Как ты сунула мне таблетку. Как сказала: «Глотай, чёрт тебя дери». Как смотрела на меня — не с ужасом, с любопытством.
— Я думала, ты умрёшь.
— Я думал, что умер. Но ты не дала.