Страница 45 из 61
После стрельбы мы вернулись на кухню. Он налил чай, поставил печенье. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Всё тело трясло — от напряжения, от адреналина, от того, что он сказал.
— Это нормально, — сказал он, видя моё состояние. — Первое время будет трясти. Потом пройдёт.
— Ты тоже трясёшься, когда стреляешь?
— Нет. Но я трясусь, когда думаю о тебе. — Он взял мою руку. — Юля, я хочу, чтобы ты знала: если завтра начнётся ад — я буду рядом. До конца.
— Я тоже, — сказала я.
— Ты не обязана. Ты можешь уехать. Я дам денег, документы, охрану. Ты улетишь в другую страну и забудешь меня.
— Не могу, — я покачала головой. — Не хочу.
— Почему?
— Потому что люблю тебя. Потому что ты — моя судьба. Даже если это приведёт к смерти.
Он закрыл глаза. Я увидела, как дрогнули его ресницы — он сдерживал слёзы. Андрей, который не боялся пуль, который шёл на врага с голыми руками — он сдерживал слёзы. Из-за меня.
— Ты дура, — сказал он.
— Твоя дура.
Он рассмеялся — тихо, хрипло, как тогда, в первый раз. Обнял меня. Мы сидели на кухне, пили чай, и я знала — это последняя мирная минута. Потом будет буря.
* * *
Днём он уехал по делам. Я осталась с Сергеем. Сидела на диване, сжимала маленький пистолет — он дал его мне, сказав: «Носи с собой всегда. Даже в душе». Я положила его в карман куртки, рядом с пузырьком валерианки. Два талисмана — один от страха, другой от врагов.
— Он говорил, что я стану его судьбой или смертью, — сказала я Сергею.
Сергей помолчал. Он сидел в кресле, чистил автомат — привычное дело для него. Потом ответил:
— Он прав. Ты — его единственная слабость. И единственная причина, по которой он хочет жить.
— Это страшно.
— Это жизнь. — Сергей посмотрел на меня. — Я видел, как он менялся за эти недели. Раньше он был как зверь — бил, не думая. А теперь.. теперь он думает. Просчитывает. Боится.
— Боится?
— За тебя. — Сергей встал. — Береги его. Он этого заслуживает.
— Я постараюсь, — сказала я.
— Не старайся. Делай.
Он вышел. Я осталась одна.
Смотрела на пистолет, на фиалку, на книги. Вспоминала его лицо, когда он сказал: «Ты станешь моей судьбой или моей смертью». Я решила: судьбой. Любой ценой.
* * *
Вечером он вернулся. Усталый, злой. Я поняла это сразу — по тому, как он вошёл, как бросил куртку на стул, как провёл рукой по волосам.
— Шаман объявил охоту, — сказал он, падая на диван. — Он знает, где мы. Придётся уходить.
— Куда?
— В другое место. За город. Там у меня есть ещё одно убежище.
— А здесь?
— Здесь будет засада. Если он придёт — его встретят.
— Ты оставляешь здесь людей?
— Да. На случай, если он поверит, что мы ещё тут.
Я села рядом. Взяла его руку — горячую, шершавую. Он сжал мои пальцы.
— Андрей, я боюсь.
— Я тоже. — Он обнял меня. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.
— Всегда? — усмехнулась я. — У нас было всего несколько недель.
— А кажется — вечность.
Он поцеловал меня. Я закрыла глаза и позволила себе забыть о страхе. Хотя бы на минуту. Его губы были солёными — от пота, от усталости. Но я целовала их, потому что это были его губы. Потому что завтра их могло не быть.
* * *
Ночью мы уехали. Сергей за рулём, мы с Андреем на заднем сиденье. Город остался позади — огни, дома, привычная жизнь. Впереди была темнота и неизвестность. Я смотрела в окно на убегающие фонари, и мне казалось, что я прощаюсь с чем-то важным. Со своей прошлой жизнью. С той Юлей, которая боялась только сессии и маминых анализов.
— Куда мы едем? — спросила я.
— В лес. Там старый дом. Без удобств, зато безопасно.
— Ты живёшь как партизан.
— Я и есть партизан. — Он усмехнулся. — Только без леса.
Машина свернула на просёлочную дорогу. Нас трясло на ухабах, но я не жаловалась. Смотрела на его профиль — острый, жёсткий, любимый. При свете фар он казался старше — морщины у глаз стали глубже, щетина гуще. Война не красила его. Но я любила его таким — израненным, уставшим, но несломленным.
— Андрей, — сказала я.
— Мм?
— Если мы выживем — что ты будешь делать?
— Жить. С тобой.
— А с Шаманом?
— Шаман будет либо мёртв, либо в тюрьме. Третьего не дано.
— А если он убьёт тебя?
— Не убьёт. Я обещал.
Я прижалась к нему. Машина тряслась, за окнами мелькали деревья. Внутри меня жил страх — липкий, холодный. Но рядом с ним он отступал. Потому что он — мой Танк. Мой Андрей. Моя судьба.
Даже если это приведёт к смерти.
* * *
Мы приехали в лес глубокой ночью. Дом оказался старой охотничьей избой — бревенчатой, с печкой, без электричества. Сергей зажёг керосиновую лампу, проверил окна. Тени плясали на стенах, придавая дому почти сказочный вид — страшный, но уютный.
— Чисто, — сказал он. — Я снаружи, на посту. Если что — кричите.
Он вышел. Мы остались вдвоём.
— Уютно, — сказала я, оглядываясь.
— Врёшь, — усмехнулся он. — Но стараешься.
— Я стараюсь не бояться.
— А надо бояться. Страх помогает выжить. — Он подбросил дров в печку. — Садись, грейся.
Я села на лавку, протянула руки к огню. Он сел рядом. Мы молчали, слушали, как трещат дрова. Я чувствовала тепло, которое разливалось по телу — от печки и от его присутствия.
— Расскажи что-нибудь хорошее, — попросила я.
— Хорошее? — он задумался. — У меня мало хорошего.
— Расскажи про свою маму.
Он помолчал. Я видела, как напряглись его плечи — эта тема была для него болезненной. Но он решился.
— Моя мама была учительницей. Литературы. Она любила Блока и Цветаеву. Мечтала, что я стану поэтом. — Он усмехнулся. — Получился бандит.
— Ты не бандит.
— Военный, бандит — какая разница. Я приношу смерть.
— Ты приносишь защиту.
— Тебе — да. Остальным — нет.
Я взяла его за руку.
— Ты хороший человек, Андрей. Просто обстоятельства.
— Обстоятельства — это оправдание. Я мог выбрать другую дорогу. Но не выбрал.
— А теперь?
— Теперь я выбираю тебя.
Мы замолчали. Печка трещала, лампы светили тускло. За окнами выл ветер. Я чувствовала, как он сжимает мою руку — крепко, почти больно. Как будто боялся, что я исчезну.
— Юля, — сказал он. — Ты не пожалеешь?
— О чём?
— О том, что связалась со мной.
— Нет. — Я посмотрела ему в глаза. — Никогда.
Он поцеловал меня. Долго, нежно, как тогда, в первый раз, когда мы помирились после ссоры. Я чувствовала его губы — сухие, тёплые. Его дыхание — прерывистое. Его руки — надёжные.
— Ложись спать, — сказал он. — Завтра будет трудный день.
— А ты?
— Я посижу. Покараулю.