Страница 39 из 61
Глава 9
После той ночи на крыше я чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что где-то глубоко, на дне души, жил червь тревоги. Он не грыз, не точил — он просто лежал и ждал. Я знала, что рано или поздно нашему спокойствию придёт конец. Но надеялась, что не скоро.
Зря надеялась.
Это случилось в четверг. Обычный октябрьский день. Я вернулась с пар — Серебряков сегодня был особенно въедлив, заставил трижды пересчитывать концентрацию фермента в образцах, — поднялась на девятый этаж, открыла дверь ключом. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Даже холодильник не гудел — я отключила его утром, чтобы разморозить. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким.
Я скинула кроссовки, прошла в комнату.
И остановилась.
Окно было разбито.
Стекла не было — только осколки на полу, в луже воды и грязи. Октябрьский ветер задувал внутрь, шевелил занавески, поднимал пыль. Было холодно — так холодно, что я поёжилась, хотя на мне был толстый свитер.
Сначала я подумала: хулиганы. В нашем районе такое бывает. Кинут камень в окно, разбегутся. Я даже шагнула вперёд, чтобы посмотреть, не валяется ли на полу булыжник.
Но камня не было.
Я подошла ближе, стараясь не наступить на осколки. Сквозь разбитую раму дуло так сильно, что занавеска взлетала почти до потолка. Я протянула руку, чтобы придержать её, и тогда я её увидела.
Гильза.
Она лежала на подоконнике, среди битого стекла. Маленькая, медная, ещё блестящая. Я не разбиралась в оружии — моя специальность биохимия, а не баллистика, — но знала: это гильза от пистолета. Я видела такие в кино и на картинках в криминальных новостях. Но никогда — вживую, на собственном подоконнике.
Моё сердце остановилось. А потом забилось так часто, что я почувствовала, как кровь пульсирует в висках, как горло сдавливает спазм, как ноги становятся ватными.
Я не кричала. Я просто стояла и смотрела на эту маленькую медную гильзу, и в голове билась одна мысль: «Они знают, где я живу. Они были здесь. Они могли убить меня во сне».
Почему не убили? Почему только предупредили?
Я не знала. Но ответ пришёл сам собой, откуда-то из глубины, где прятался здравый смысл: потому что им не нужна была моя смерть. Им нужен был страх. Чтобы я напугалась, убежала, перестала помогать Танку. Или чтобы он отвлёкся на меня. Или чтобы я сама сделала глупость, которая приведёт его в ловушку.
Я выбежала вон из комнаты, споткнулась о порог, чуть не упала. Схватила телефон с кухонного стола, дрожащими пальцами набрала его номер. Один раз сбилась, второй — получилось.
— Андрей, — выдохнула я, когда он взял трубку. Голос был чужим — тонким, дрожащим, как у испуганного ребёнка. — Андрей, у меня.. у меня окно разбили. И гильза. На подоконнике. Пистолетная.
Молчание. Потом — его голос, спокойный, но с металлом, который я слышала только один раз — в ту ночь, когда он лежал в луже крови и приказывал не кричать.
— Никуда не уходи. Закрой дверь изнутри на все замки. Не подходи к окну. Я буду через двадцать минут.
— Андрей, я боюсь.. — я села на пол, прижалась спиной к кухонному гарнитуру. Колени тряслись.
— Не бойся. Я еду. — Он сбросил звонок.
Я закрыла дверь на все замки, заперлась на цепочку — ту, которую никогда не использовала, потому что она всегда казалась мне лишней. Зашла на кухню, взяла нож — самый большой, что нашёлся, тот, которым мама резала мясо, когда приезжала. Села на пол, прижалась спиной к стене, сжала рукоятку так, что пальцы побелели.
Ждала.
Секунды тянулись, как патока. Я смотрела на дверь, на окно — целое ли? — на нож в руке. В голове билась одна мысль: «Они знают, где я живу. Они были здесь. Они могли войти. Могли ждать за шторкой. Могли..»
Я зажмурилась. Заставила себя дышать. Раз, два, три. Вдох — выдох. Как учил Андрей: «Когда страшно — дыши. Страх уходит через дыхание».
Не помогло. Но я продолжала.
Через вечность — может, пятнадцать минут, может, все двадцать — в дверь постучали. Три коротких удара. Потом пауза. Ещё два.
— Юля, открой. Это я.
Я узнала его голос. Узнала бы из тысячи. Подбежала к двери, отперла замки — пальцы не слушались, цепочка никак не хотела вылезать из паза. Наконец справилась. Распахнула дверь.
Он стоял на пороге. В чёрной куртке, с мокрыми от дождя волосами. Лицо — каменное, глаза — стальные. Но когда он увидел меня — на полу, с ножом в руке, с мокрыми от слёз щеками, — в его взгляде что-то дрогнуло. Он шагнул внутрь, закрыл дверь, прижал меня к себе.
— Всё хорошо, — сказал он. — Я здесь. Всё хорошо.
Я плакала в его куртку, вдыхала запах табака и дождя, и никак не могла остановиться.
— Где? — спросил он, когда я немного успокоилась.
— В комнате.
Он прошёл мимо меня, быстрым, бесшумным шагом — как тогда, в подворотне. Я пошла за ним, стараясь не смотреть на осколки.
Он осмотрел окно, подоконник, гильзу. Наклонился, взял её двумя пальцами, поднёс к свету. Повертел. Понюхал. Положил обратно — аккуратно, как улику.
— Калибр 9 мм, — сказал он. — Стандартный. Макаров.
— Кто? — спросила я. Голос всё ещё дрожал, но уже не так сильно.
Он посмотрел на меня. В его глазах я увидела то, что хотела не замечать всё это время: страх. Не за себя — за меня. Настоящий, холодный страх, который он привык прятать под маской спокойствия.
— Шаман, — сказал он. — Это его почерк. Предупреждение. Не угроза — предупреждение.
— Шаман?
— Старый враг. Криминальный авторитет. Я перешёл ему дорогу год назад. Думал, он забыл. Оказывается, нет. — Он провёл рукой по волосам. — Он не стрелял в тебя. Мог бы — но не стал. Ему нужно, чтобы ты испугалась. Чтобы я отвлёкся. Чтобы я совершил ошибку.
— Он знает обо мне? — спросила я шёпотом.
— Теперь — да. — Он взял меня за плечи. — И я не знаю, как. Я был осторожен. Сергей был осторожен. Но у Шамана везде глаза и уши.
Я прислонилась к стене. Ноги подкашивались. Мир сузился до этой комнаты — разбитого окна, медной гильзы на подоконнике, его твёрдых рук на моих плечах.
— Андрей, я хочу бежать. Уехать к маме. Спрятаться в деревне, где никого нет.
Он покачал головой.
— Поздно, — сказал он. — Ты уже в игре. Они знают твоё имя, твой адрес, твоё лицо. Если ты убежишь — они найдут тебя у мамы. И тогда пострадают оба.
— Что мне делать? — я смотрела на него, и слёзы снова текли по щекам. — Что мне делать, Андрей? Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы мама пострадала. Я ничего не сделала, я просто..
— Ты просто спасла меня, — закончил он. — И я не дам тебя в обиду.