Страница 23 из 61
Глава 5
После того вечера с полевыми цветами прошло две недели.
Две недели, которые перевернули мою жизнь с ног на голову. Он не исчез. Он не сделал вид, что ничего не было. Он приходил. Каждый день. Иногда — к подъезду, с сигаретой и коротким «привет». Иногда — в аптеку, под утро, когда город спал, и мы пили чай в подсобке, говорили ни о чём. Иногда — просто писал сообщения: «Ты поела?», «Спокойной ночи», «Не ходи одна, я рядом».
Я привыкла. Это пугало меня больше всего.
Я привыкла к его присутствию. К его шагам на лестнице. К его голосу в трубке. К тому, что он сидит на скамейке у моего подъезда, когда я возвращаюсь с пар. К тому, что он знает моё расписание лучше меня.
— Ты следишь за мной? — спросила я как-то, выглянув в окно и увидев его фигуру в сумерках.
— Забочусь, — ответил он, поднимая голову. — Есть разница.
— Какая?
— Слежка — это когда тебя не предупреждают. А я предупреждаю.
Он улыбнулся, и я не нашлась, что ответить.
Мои подруги — точнее, Катя — начали замечать изменения.
— Ты светишься, — сказала она как-то на перемене, рассматривая меня как под микроскопом. — У тебя кто-то появился.
— Никого у меня нет, — соврала я.
— Врёшь. У тебя глаза блестят. И ты перестала жаловаться на усталость. И на губах — помада. Ты никогда не красила губы.
— Это гигиеническая, — отмахнулась я.
— Ага. С блеском.
Катя не поверила, но отстала. Она знала, что если я не хочу говорить — не вытянешь клещами.
Но Катя была права. Что-то во мне менялось. Я стала чаще улыбаться. Перестала вздрагивать от каждого шороха. Я ждала его. Каждый вечер, каждую ночь — я ждала, когда он придёт.
И он приходил.
Но раны его не заживали. Появлялись новые. Синяки, ссадины, один раз — глубокая царапина на руке, похожая на след от ножа. Я перевязывала, обрабатывала, молчала. Спрашивать было бесполезно — он не рассказывал. Только отводил глаза и говорил: «Работа».
— Какая работа? — спросила я однажды, когда зашивала ему рассечённую бровь (иглой и тонкой леской, потому что шовного материала в аптечке не было).
— Такая, — ответил он, не моргнув. — Не спрашивай, Юля. Не надо.
Я не спрашивала. Но я видела. Я видела, как его руки дрожат после некоторых ночей. Как он подолгу молчит, глядя в одну точку. Как его дыхание становится тяжёлым, когда он думает, что я не слышу.
Он был сломанным. И я не знала, смогу ли его починить.
* * *
В пятницу вечером он пришёл ко мне домой.
Не с цветами. Без предупреждения. Просто постучал в дверь в восемь вечера, когда я сидела за конспектами и пыталась выучить цикл мочевины.
— Открыто, — крикнула я, думая, что это соседка попросить соли.
Дверь открылась. Вошёл он.
Я подняла голову от тетради. Он выглядел.. серьёзным. Не расслабленным, как обычно, когда мы пили чай. Серьёзным, собранным. Как перед боем.
— Привет, — сказала я, откладывая ручку. — Ты чего так поздно?
— Поговорить надо, — он прошёл к дивану, сел. Не раздеваясь. — Дело есть.
— Какое дело? — я напряглась. В его тоне не было обычной теплоты.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Юля, — начал он. — Ты знаешь, кто я. Не всё, но достаточно. Моя жизнь — это не романы с цветами и чаем. Это грязь, кровь и постоянная борьба. Я не могу это бросить. По крайней мере, сейчас.
— Я не просила тебя бросать, — сказала я осторожно.
— Знаю. Но я не могу приходить к тебе просто так, пить чай и делать вид, что мы просто друзья. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты нужна мне. Твои руки, твоя аптечка, твоё спокойствие. Я каждый раз рискую, когда лезу в драку. И каждый раз мне нужен кто-то, кто меня заштопает. Кому я доверяю.
— Ты предлагаешь работать на тебя медсестрой? — я усмехнулась, но внутри похолодело.
— Нет. Я предлагаю сделку.
— Какую?
Он достал из кармана конверт. Такой же белый, плотный, как в прошлый раз. Положил на стол.
— Там деньги. За прошлые две недели. — Он подвинул конверт ко мне. — А дальше — так: ты раз в неделю обрабатываешь мои раны. Не только старые — новые тоже. Шьёшь, перевязываешь, даёшь лекарства. А я плачу. В десять раз больше твоей аптечной зарплаты. В месяц.
У меня перехватило дыхание.
— Ты с ума сошёл, — выдохнула я. — Это.. это огромные деньги.
— Твоя мама нуждается в операции, — сказал он спокойно. — Ты говорила. Счёт идёт на месяцы. Эти деньги — не подарок. Это плата за работу. Честная, как ты любишь.
— Работу? — я встала, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты хочешь, чтобы я была твоей личной сиделкой? Чтобы я штопала тебя после каждой драки, как мешок с картошкой?
— Я хочу, чтобы ты перестала работать в аптеке по ночам. Чтобы у тебя было время на учёбу. Чтобы ты могла купить маме лекарства и не считать каждую копейку. — Он тоже встал. — Юля, я предлагаю тебе выход. Не из моей жизни — из твоей. Из долговой ямы, в которой ты сидишь.
Я смотрела на конверт. Внутри было неспокойно. Мама. Операция. Семьсот тысяч. Я считала эти цифры каждую ночь, перебирала варианты, засыпала с калькулятором в руках. Аптека давала двадцать пять тысяч в месяц. Репетиторство — ещё пять-семь, если повезёт. Мамина пенсия уходила на коммуналку и еду. Семьсот тысяч — это почти два года жизни без выходных. Два года, в течение которых мама могла умереть.
А он предлагал двести тысяч в месяц. Три с половиной месяца — и готово. Она будет жить.
— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Тогда я уйду. И больше не приду. — В его голосе не было угрозы. Была грусть. — Потому что если я буду приходить просто так, без сделки, я буду чувствовать себя паразитом. А я не хочу этого.
— Ты манипулируешь мной, — сказала я тихо.
— Нет. Я предлагаю выбор. — Он шагнул ближе. — Ты можешь сказать «нет», и я исчезну. Ты забудешь меня, доучишься, найдёшь работу по специальности. Всё будет хорошо. Просто.. не так быстро.
— А если я скажу «да»?
— Тогда у нас будут правила. — Он сел обратно на диван, жестом приглашая меня сесть рядом. Я села. На расстоянии. — Первое правило: не влюбляться в преступника.
Я усмехнулась.
— Смеёшься?
— Нет. — Он был серьёзен. — Это важно. Я — не тот человек, с которым можно строить семью. У меня нет будущего в обычном смысле. Я могу погибнуть завтра, меня могут посадить, я могу исчезнуть. Если ты влюбишься — тебе будет больно. А я не хочу делать тебе больно.
— А если я уже.. — начала я и замолчала.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Если ты уже — тем более. Тогда сделка отменяется. Я не буду платить женщине, которая в меня влюблена. Это будет похоже на.. на использование чувств.