Страница 7 из 202
— А здесь есть кто-то еще? Ты, конечно же. Только ты. Но сперва нужно составить представление об общей картине. Увидеть каменоломни Италии. Разве можно управлять нашей фирмой, не зная ничего о добыче каррарского мрамора? Так что давай съездим. Согласна?
Дядя Луи приглашает меня в Италию так буднично, словно мы собираемся в Пассейик за мраморной раковиной.
У меня нет слов. Утром я и подумать не могла, что меня ждет такой разговор. Знала бы, оделась бы понаряднее.
И тут —
illuminata
! Оранжево-розовые лучи осеннего солнца заливают ступени церкви. Неужели мне и правда явилось чудо? Не иначе. Я всю жизнь стремилась попасть в Италию, но что-то постоянно мешало. На поездку по обмену не хватило денег, хоть я и изучала в университете итальянскую культуру и проходила по баллам. Медовый месяц на Амальфийском побережье забраковал Бобби под предлогом, что в Лас-Вегасе будет веселее. Я думала было поехать с группой, но ведь мне интересны деревни моих предков, а не туристические места. А в одиночку попросту боязно. Приключения героини Кэтрин Хепбёрн в фильме «Лето» или Джеймса Бонда в «Казино „Рояль“» не внушают оптимизма. Дядя Луи считывает мой страх.
— Подумай, Джесс. Я не жду ответа прямо сейчас.
Но теперь я боюсь только того, что поездка в Италию почему-нибудь сорвется.
— Я всеми руками за, дядя Луи! Едем! Едем! Едем!
— Хорошо, хорошо, понял. Съездим, освоишься, поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! — полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.
3. Прошутто, инжир, где жить
Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание — одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.
Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.
Главное украшение церкви — фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу
simpatico
. Это сооружение — торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.
Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.
— Опять плачешь, что ли? — с ноткой укора спрашивает дядя Луи.
Я спешно утираю слезы.
— Поверить не могу, что мы поедем в Италию.
Дядя Луи протягивает мне платок.
— Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.
— Так и есть. Просто рада новостям.
— Италия лечит все. — Дядя Луи смотрит на часы: — Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.
— Еще папа должен подойти. — Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.
Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.
— Я приехал пораньше, — поясняет он, — решил исповедаться.
— Любопытно, — замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. — И как прошло?
— На душе полегчало, — говорит отец, соединяя руки для молитвы.
— Думаешь, и мне сходить?
— Не помешает.
— Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне
simpatico
! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, — с грустью отмечает дядя, — итальянцы закончились.
— Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, — оптимистично возражает папа. — Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.
Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл — такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.
Дядя Луи поднимается со скамьи:
— Так что случилось, падре?
Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.
— Купель протекает.
Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.
— Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.
— Точно такую же? — тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.
— Один в один. Джо, что по твоей части? — обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.
— Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.
— Что не покроет страховка, то с меня, — заверяет дядя Луи.
Отец Белейниш лучится благодарностью.
— Епископ обрадуется.
— Все ради счастья епископа, — отвечает дядя.