Страница 6 из 202
— Конни! Пакет! — скомандовала мама. Привыкшая к такому Конни спокойно протянула ей сзади бумажный пакет. Мама быстро открыла его и дала мне: — Дыши в пакет, Джузеппина! Дыши в пакет!
Панические атаки начались еще в детском саду, и педиатр научил меня уловке с пакетом. Пакет сплющивался на вдохе и снова надувался на выдохе, приятно шурша. А потом мысли подстраивались под ритм дыхания. «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники», — повторяла я про себя, пока сердце не переставало так сильно колотиться и дышать не становилось легче.
— Когда я уже перерасту эти приступы? — спросила я маму, смахивая слезинку.
— Врач сказал, у всех по-разному. Потерпи немного.
Мама высадила Джо у стадиона. Перед тем как выйти, он потянулся вперед и ободряюще сжал мне руку. Потом хлопнул дверью, понесся к товарищам по команде и вскоре растворился в море мальчишек в красно-белой полосатой форме, будто в вазочке с карамельными тросточками на кухне бабушки Монте.
Мама же поехала на поиски фургончика с мороженым «Мистер Твисти». Вгрызаясь в толстый слой шоколадной глазури поверх мягких ванильных завитушек, я сразу же почувствовала себя лучше.
*
Стоя в пробке, дядя Луи наблюдает, как ученики высаживаются из школьного автобуса. Они строятся в два ряда и синей рекой устремляются ко входу мимо статуи святой Розы Лимской.
— Неужели ты была такой же крохой?
— Коротышкой с самым длинным именем, — отвечаю я, закрывая приложение заметок.
— Я говорил сестре назвать тебя попроще. Но у нее не было выбора, никто больше из семьи не захотел награждать своего бедного ребенка имечком нашей незамужней тетки.
Zia
[7]
[Тетя (итал.).]
Джузеппина, кстати, была верзилой, — дядя Луи задирает руку с вытянутым указательным пальцем, — выше всех в семье Каподимонте, даже мужчин.
Я не застала двоюродную бабушку в живых, но из чужих рассказов поняла, что
zia
Джузеппина слыла грозой Северного бульвара.
— Женщина-трактор, — продолжает дядя, — и такая громогласная! Краска со стен сыпалась, а слышно было с другого конца озера. От ее поступи все сотрясалось.
Мне для такого имени недостает и роста, и солидности. Оно с самого начала было мне велико. Это все равно что просить восьмилетку надеть в школу папины ботинки или поработать на бетономешалке.
— Почему она не вышла замуж?
— Была у нее любовь, да неугодная.
— Кому?
— Деду-итальянцу и его братьям. Как я слышал, в сорок девятом году в одну зимнюю ночь
no
[8]
[Дедушка (итал.).]
Монте с братьями устроили спасательную операцию, которую в наши дни, вероятно, назвали бы похищением.
— И откуда же ее похитили?
— Из «Мотеля Шесть» рядом с Одиннадцатой автострадой. Как раз из-за той истории я называю седьмые номера в мотелях грешильнями.
—
Zia
пришла туда за этим?
— За этим самым, да. Но в решающий момент подоспел
no
с братьями и вытащил дочь из объятий Пити Палмы, красавчика из Манаскуана. Было там что или не было, но Пити вернулся в Манаскуан один.
— Мне про это не рассказывали.
Ничего удивительного. Истории про секс у нас принято закапывать поглубже, как фигурку святого Иосифа во дворе дома на продажу.
—
Zia
после такого удара совсем отказалась от личной жизни. В ту ночь она и стала старой девой, которая до самого конца пережевывала свой позор, как горькую зелень одуванчика. Но, будучи убежденной католичкой, она искупала грех служением.
Zia
посвятила свою жизнь помощи бедным, а кроме того, заботилась о пожилых родителях и сидела с нами. Воскресный обед каждую неделю тоже был на ней.
— Вот это судьба…
— Счастливой ее не назвать.
— Оно и понятно. Жизнь моей тезки ей не принадлежала, — заключаю я, откидываясь на спинку сиденья.
— Одно имя еще не значит одна судьба, — успокаивает меня дядя Луи, проезжая мимо спортплощадок к границе города. — Ты не старая дева.
«Это только пока», — отвечаю я про себя. Мы с бабушкой Джузеппиной не встречались, но я ношу ее имя и тоже рискую прожить свою жизнь не так, как хотелось бы. Надо об этом поговорить с психотерапевтом.
На въезде в Спринг-Лейк дорога превращается в узкую полосу между бело-зелеными рядами ив. Лейк-Комо с его простенькими домиками в стиле ранчо и яркими пластмассовыми детскими горками остался позади, нас встречают роскошные особняки Спринг-Лейка, где на ухоженных газонах стоят бронзовые статуи. Дядя Луи прибавляет скорость, чтобы успеть на встречу, а я высовываюсь в окно и вдыхаю свежий запах высоких кедров и пихт.
Мы заезжаем на парковку у церкви Святой Екатерины. Собор в стиле «бозар» и молитвенный сад, достойный семейства Медичи, будто чудесным образом перенесли в Нью-Джерси из самой Флоренции. Полированный белый мрамор, резные шпили и величественно возвышающаяся над озером колокольня — итальянское Возрождение во всей красе. Уже десятки лет именно в этой церкви крестили, женили и хоронили представителей семейств Каподимонте и Баратта.
Выйдя из машины, я пытаюсь расшевелить затекшее тело. Дядя Луи тоже принимается вращать плечами.
— Ай!
— Если болит, не надо.
— Да скоро все заболит. Мне ведь семьдесят три.
— Каждое утро напоминаешь.
— Потому что сам не верю. Еще вчера я был молод и полон сил. Даже рубашку не приходилось надевать. Можно было выйти в одном подгузнике, и то прохожие восхищались.
— Остается только позавидовать.
— Без шуток, я был сложен как статуя Давида, только не такой высокий. А теперь что? Иссох весь.
— Ты еще не старый.
— Посмотрим правде в глаза: чтобы измерить остаток моей жизни, хватит таймера для варки яиц. А то и с запасом. Я мало что еще успею. Это вызывает два вида эмоций — либо парализующее отчаяние, либо побуждение скорее действовать. Вот я и думаю постоянно: что будет с нашим столетним семейным бизнесом? Что ждет «Мрамор и камень Каподимонте»?
У меня аж сердце сжимается. Ну вот. Работа — единственное, ради чего я встаю по утрам. Не знаю, как жить, если ее не будет.
— Ты решил продать фирму?
— Мое дело должно достаться тому, кто им живет. Я не продавать собираюсь, а позаботиться о будущем фирмы. Ты должна быть готова взять бразды правления в свои руки, когда я перестану справляться.
— Я?
Дядя Луи оглядывается по сторонам: