Великий Кузнец 3

Глава 35 Огонь и вино

Вечер. Комната была невелика, но каждый её предмет говорил о богатстве, вкусе и долгой семейной истории. Стены, обшитые тёмным дубом, поглощали свет и звук, создавая ощущение плотной, надёжной тишины. На одной из них висело старое, но отлично сохранившееся полотно — портрет сурового мужчины в доспехах, чей пронзительный взгляд, казалось, следил за всем происходящим. Напротив камина стояли высокие стеллажи: фамильная библиотека, аккуратная и упорядоченная, как и всё в жизни хозяина.

Камин по центру дальней стены был выложен из тёмно-серого мрамора, в котором «серебряные» прожилки отсвечивали в свете пламени. Дрова (не просто берёзовые поленья, а специально просушенная ароматная яблоня) потрескивали ровно и тепло, источая сладковатый дымок. Магические светильники из бежевого, почти медового кварца были встроены в стены в правильных точках: два по бокам от камина, два позади по бокам от двери, один отдельный над креслом для чтения, ещё по паре вдоль книжных полок и окон. Их свет был не просто мягким, а каким-то бархатистым, обволакивающим, не отбрасывающим резких теней. Он не боролся с тьмой, а мягко отодвигал её, оставляя в углах комнаты приятные, безопасные сумерки.

Мужчина сидел в своём кресле, сшитом из кожи тёмно-вишнёвого оттенка, и казался его неотъемлемой частью. Его осанка была безупречной даже в расслаблении: спина прямая, плечи расправлены, подбородок слегка приподнят. Камзол из тёмно-синего бархата, почти чернильного, был украшен не просто золотым шитьём, а сложным, едва различимым узором: стилизованными листьями папоротника. При движении руки края узора мерцали тусклым золотом. На его левой руке, лежавшей на подлокотнике, сверкало кольцо — широкий золотой обод с крупным чистым рубином огранки «кабошон». Камень был тёмным, как застывшая кровь, и лишь изредка, когда пламя в камине вздрагивало, в его глубине вспыхивала короткая алая искра. Судя по опыту, такое кольцо должно было точно стоить несколько золотых монет, а то с десяток и даже больше.

Лицо богача, освещённое снизу колеблющимся светом, казалось вырезанным из старой слоновой кости: высокие скулы, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, узкие, плотно сжатые губы. Но главное — глаз: карие, казалось бы, тёплого оттенка, но лишённые всякого тепла. Они были холодными, оценивающими, как взгляд хищной птицы, высматривающей добычу с недосягаемой высоты. Сейчас эти глаза были полуприкрыты, разглядывая не пламя, а скорее узоры, которые оно рисовало на прогорающих поленьях. Движения его были почти ритуально медленными и точными: пальцы с идеально подстриженными ногтями извлекали из бронзовой шкатулки на круглом столике напротив сморщенную ягоду годжи (или что-то похожее), подносили ко рту, а затем следовал небольшой глоток белого вина из хрустального бокала на тонкой ножке. Вино было прохладным, с лёгкой кислинкой — полусухое, как и предпочитал вкушающий.

Стук в массивную дубовую дверь, обитую тёмной кожей с медными заклёпками, прозвучал негромко, но отчётливо, нарушив монотонный треск огня. Мужчина не вздрогнул, не обернулся. Его веки лишь слегка приподнялись.

— Войди, — прозвучал его голос: низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой.

Это был голос человека, привыкшего, что его слушают, и не повышающего тон, чтобы быть услышанным. В нём была сталь, прикрытая шёлком.

Дверь открылась без скрипа, на отлично смазанных петлях, и пропустила внутрь мужчину постарше. Слуга вошёл бесшумно, по-военному чётко, и сразу же закрыл дверь за своей спиной. Он остановился в трёх шагах от кресла, приняв стойку «смирно», руки по швам. Его высокая, худощавая фигура в потёртой, но безупречно чистой кожаной кирасе поверх короткой кольчуги казалась инородным телом в этой уютной богатой комнате. Он принёс с собой запах прохладного вечернего воздуха, кожи и лёгкий оттенок конского пота.

Лицо этого солдата было картой былых сражений и тяжёлой службы. Седеющие виски, глубокие морщины у глаз, жёсткая щетина на щеках. Длинный, грубо заживший шрам пересекал правую бровь уходил в волосы, чуть оттягивая веко, что придавало его лицу постоянное выражение лёгкого, усталого прищура. Его собственные глаза, серые и выцветшие, как старая сталь, смотрели не на хозяина, а куда-то в пространство над его правым плечом: отработанная годами привычка подчинённого.

— Добрый вечер, господин барон, — его голос был именно хриплым, не просто низким.

Хрипота шла из глубины, след старой травмы горла, возможно, от удара или удушения. Он склонил голову, не кланяясь в пояс: поклон был коротким, уважительным, но без подобострастия.

Барон наконец оторвал взгляд от камина и перевёл его на потревожившего его покой. Холодные карие глаза скользнули по фигуре слуги, будто проверяя, всё ли в порядке.

— Докладывай, Варфоломей, — сказал дворянин, отхлебнув вина. — Раз уж явился, не просто же так ты пришёл пожелать мне приятного вечера? — Вопрос был задан мягко, почти лениво, но в нём явственно звучало ожидание сути: хозяин не терпел пустых визитов.

Варфоломей выдохнул, но его грудь почти не дрогнула.

— Есть подвижки по делу о временных артефактах, господин: новости по поводу рыжего мальчишки, Громова. Брови барона почти незаметно поползли вверх. Он отставил бокал на столик, аккуратно поставив его на медное подстаканное кольцо. Пальцы сложились в замок на его животе.

— Продолжай.

Солдат начал доклад, глядя в ту же точку над плечом своего хозяина. Слова его были отчётливы, лишены эмоций, как строчки в служебном рапорте.

— Наблюдение за хутором, приобретённым на имя Яра Громова, прямых улик не дало. Участок очищен, идёт активное строительство. Два здания: жилой дом и что-то похожее на мастерскую, побольше. Работу ведёт бригада Прохора, известная в узких кругах. И… привлечён магистр земли Скалз.

Барон медленно кивнул. Скалз был известной и дорогой фигурой на своем уровне силы. Использование его услуг само по себе говорило о серьёзных затратах, намерениях и, возможно, связах.

— Источник средств пока не ясен, — продолжал Варфоломей. — У парня откуда-то возникло очень много золота: на покупку трёх акров за стеной, даже далеко, на строительство, на мастера… Сумма значительная. Также он приобрёл двух рабов. Девочку-фелида, примерно десяти лет: цель покупки неясна. И серого волколюда, молодого, в качестве охранника или рабочей силы.

Варфоломей сделал небольшую паузу, его прищур стал чуть заметнее.