Монстр моего сердца

Рука Борзова касается лобка, а пальцы направляются в складку между ног. Влажное прикосновения языка к моему посылает яркий разряд, приятно терзающий все тело. Я бы сказала, что это… чувственно. Непозволительно.

— Опрометчиво, Ржавая. Тебе следует бояться, — его голос хриплый и глубокий. От него мурашки.

Он сдвигает полоску ткани в сторону и касается влажных складок. Профессионально находит пульсирующую точку, просящую ласки, и кружит по ней. Исследует.

Ртом накрывает грудь через шелк сорочки, а зубами прикусывает напряженный сосок. Тонюсенькая ткань намокает, и это прибавляет новых ощущений.

Мне нравится, как впитывается слюна, а потом немного холодит разгоряченную кожу. Хочу продолжения. И чтобы Монстр не останавливался.

Выкрикиваю что-то бессвязное. Раф, нащупав нужный темп, усиливает давление. Теперь каждое круговое движение его пальца взмывает во мне волной удовольствия.

Губы, оторвавшись от лизания груди через ткань, поднимаются к ключице. Горячий язык оставляет влажную дорожку на шее, там, где отчаянно бьется жилка. Все его движения, что сверху, что снизу, синхронны. Уверена, Раф работает вполсилы. Дразнит, заманивает в свои силки, как хищник, чтобы, посадив в клетку, полакомиться мной сполна.

Извращуга… Я, конечно же. Это же мой сон, мои желания и видения.

Как буду смотреть Монстру наутро в глаза, не имею понятия. Следовало взять солнечные очки, чтобы стыдливо спрятать глаза.

Когда тело окутывает облако эндорфина, а дышать становится невозможно из-за жара между ног, я обхватываю Монстра за плечи. Полуоткрытым ртом касаюсь его щеки и выдыхаю его имя. Щетина приятно царапает кожу.

Пьянящий стон срывается с моих губ вслед за настойчивым проникновением пальца глубже. Ощутимые и сковывающие движения охватывают живот и ноги, я распахиваю глаза.

Боль переплетается с удовольствием. Оргазм рассыпается бисеринками, заползающие в каждую клетку.

— На этом сегодня закончим, Марго, — говорит сухо. — Я и не думал, что ты будешь такой… мокрой. Готовой.

— Даже во сне ты конченый урод, Борзов, — в мой живот упирается твердость. И вряд ли это его эго.

Мы целуемся медленно. Глубоко, проникновенно. По комнате раздаются влажные звуки.

Тепло, распределившись по телу равномерно, уносит меня. Раф отрывается от моих губ и какое-то время смотрит только на них: на мой приоткрытый рот и капельку общей слюны в уголке. Она стекает по щеке вниз, на подушку.

Это… пошло. Вульгарно.

— Спи. Ничего этого не было, Рерих. Все сон, — резко поднимается и скрывается в ванной. Слышу звук льющейся воды.

Сон сражает наповал, а когда просыпаюсь, Монстра в номере не обнаруживаю. Не только его бренное, но могучее тело, но и следов его пребывания. В воздухе только летает легкий, едва уловимый запах отельного геля для душа.

Глава 15. Марго

Завтрак не задался с первого же глотка кофе. Борзов сидит напротив, широко раскинув ноги, и разглядывает меня, словно распластавшегося жучка. Его ухмылка не позволяет мне сделать ни малейшего движения. Чувствую себя словно на прицеле.

— Что? — не выдерживаю и спрашиваю с напором.

— Как спалось?

Щеки воспламеняются за доли секунды.

Смотрю на Монстра и вдруг вижу его вчерашний поплывший взгляд, когда он глазел на мое полуголое тело. Сейчас по коже будто жар стекает.

Я свожу колени вместе, Борзов не может этого не замечать. Сидит, посмеивается, радуется, что застал врасплох.

— А тебе? — подношу кофе к губам и раздражающе звонко отхлебываю, не прерывая зрительного контакта.

— Снилось что-то? — спрашивает более зло, не отвечая на мой вопрос.

— Возможно, у нас был один сон.

— Это вряд ли, Ржавая, — добавляет тише.

Признаваться, что я на самом деле думала о том, что вчерашний инцидент— плод моего воображения, не буду. Опозорюсь.

А осознала я, что все было реальностью, только утром, когда увидела следы от щетины на груди, укусы и несколько синяков на бедрах. Именно в тех местах, где Раф целовал меня, кусал и сжимал.

— Если ты поела, идем переодеваться и на стрельбище.

После короткого, но такого острого разговора, аппетит потух. Я смотрю на одинокую булочку, омлет и две шоколадные печеньки с грустью. Проклятый Монстр.

Поднимаюсь и следую за Борзовым, параллельно рассматривая его спину. Раф в одной белой футболке. Ткань обтягивает каждую бугрящуюся мышцу, делая ее каменной на вид.

Взгляд тянется ниже и ниже, к ягодицам. Их неплотно облегают джинсы светло-голубого оттенка. Спорим, его задница такая же твердая и накачанная, как, скажем, плечи, за которые я хваталась вчера? Хотелось, чтобы следы моих ногтей тоже красовались на его коже, в качестве мести. Его щетина жесткая для моей нежной кожи.

— Я могу остановиться, и ты сфотографируешь, — бормочет едва различимо, но я понимаю каждое слово и вспыхиваю спичкой.

Почему он чувствует и знает больше, чем надо?

— Больно ты мне нужен. Монстр!

Ускоряюсь и обгоняю Борзова — лишь бы не видеть его, эту спину, эти ягодицы. А по моей спине уже ползут горячие взгляды Рафа…

Стрельбище, куда мы собираемся, с… прости господи, мужем, в самом отдаленном месте на территории отельного комплекса. Не самое посещаемое место, и я в корне не понимаю почему. Лучшего занятия и не придумаешь.

Мы доходим по широкой дороге почти не разговаривая. Людей, гуляющих по тротуарам, немного,и притворяться любящей парой на медовом месяце не имеет смысла.

А когда рука Рафа ложится на мою поясницу и слегка поглаживает, тело тут же откликается.

На первой дорожке замечаю Калача. Тот один.

Лицо Борзова — очередная маска. Да, улыбается как-то по-настоящему и искренне, но я знаю, что передо мной не тот Монстр, что клялся меня убить.

— Будь любезной, но не слишком, — говорит, еле шевеля губами. — Мне не нужно, чтобы он обратил на тебя внимание.

Значит, вчерашнее платье было не для демонстрации меня перед Калачом. Я довольно выдыхаю. Раф, несмотря на все его недостатки, не стал бы торговать женщиной или что-то в этом роде. Борзовым в этом плане можно доверять. Что его отец, что братья, никогда не были замечены в чем-то грязном относительно девушек.

— Чтобы ты не ревновал? — вскидываю хитрый взгляд и прикусываю нижнюю губу. Я решила сегодня использовать красную помаду.

— Дура!

— Придурок… — отворачиваюсь. До слез обидно.