Страница 4 из 14
Логика его слов пронзает меня. Это не импульс, не прихоть. Это холодный, выверенный стратегический ход.
— А если... — я сглатываю, зная, что сейчас спрошу самое страшное, но должна услышать ответ. — А если я откажусь? Прямо сейчас. Что ты будешь делать?
Взгляд Германа темнеет. Он медленно поднимается и обходит стол, чтобы встать передо мной. Его тень накрывает меня целиком. Он не касается меня, но его близость давит, физической тяжестью.
— Тебе рассказать детально? — в его голосе слышится легкая насмешка. — Хорошо. Первое: ты возвращаешься в подвал. Второе: я не буду тебя бить. Избитая женщина — это жалко. Сломленная — страшно. Я буду приходить два раза в день. С водой и с одним и тем же вопросом. И ты будешь слушать.
Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание касается моего лица.
— Я позвоню твоей матери. Прямо при тебе. И опишу ей в подробностях, как я буду ломать ее дочь, превращая в послушное животное. Твоя мама живет в городе, на Проспекте Мира, дом двадцать пять, квартира восемнадцать. У нее астма, не так ли? Представь, какой у нее начнется приступ, когда она будет слушать твои крики в трубку.
У меня перехватывает дыхание. В глазах темнеет. Он знает все. Точный адрес, и даже про болезнь мамы.
— Ты... ты не посмеешь, — вырывается у меня шепотом, больше мольба, чем утверждение.
— Попробуй отказаться — и узнаешь, — парирует он без единой ноты эмоций. — И это будет только начало. Потом я найду твою лучшую подругу, Катю. А после — твоего декана, который так верит в твое академическое будущее. Я буду ломать не тебя, Эмма. Я буду ломать всех, кто тебе дорог, прямо у тебя на глазах. Пока от твоего упрямства не останется ничего, кроме осознания, что одно слово “да” могло бы все это остановить.
Волоски на теле встают дыбом, и позвоночник прошибает ледяной молнией.
— Ну так что, все еще хочешь отказаться? — он снова берет чашку кофе и делает финальный глоток.
И я понимаю, что от моего ответа зависит не только моя жизнь, но и многих других…
Так что же мне делать?
Глава 3
— Давай, Эмма, сделай правильный выбор, — подначивает меня Герман.
Я же смотрю на этого мужчину, которого ошибочно посчитала привлекательным. Потому что за красивым фасадом скрывается настоящее чудовище, которое, похоже, упивается своей властью и жестокостью.
Кожа до сих пор покрыта ледяными мурашками, а пульс зашкаливает за двести. Своими угрозами он показал, что я абсолютно беззащитная перед ним. Любое “нет” сейчас будет не актом смелости, а самоубийством. Но и сказать “да”... это значит подписать себе пожизненный приговор, связать себя с жестоким подонком, а все из-за отца, которому совершенно нет до меня дела.
Мне нужно отыскать выход из этой ситуации. Нужно время, и, быть может, тогда я смогу что-то придумать.
— Получается, что выбора у меня нет, — вырывается у меня хрипло. — Ты не предлагаешь, ты ставишь перед фактом. Ты хочешь, чтобы я добровольно согласилась на это безумие, но при этом угрожаешь всем, что мне дорого. Где тут добровольность?
Герман медленно опирается на край столешницы, так, что между нашими коленями почти не остается пространства. Я инстинктивно пытаюсь сдвинуться вместе с креслом назад, но оно оказывается слишком тяжелым и не сдвигается ни на сантиметр.
— Я даю тебе выбор, — его голос обволакивает, как яд. — Быстрый и относительно безболезненный путь или долгий и унизительный. Всё просто.
— Ничего в этом нет простого! — голос срывается, и я ненавижу себя за продемонстрированную слабость. — Ты просишь меня стать твоей женой! Это не то же самое, что заключить бизнес-сделку
— Ошибаешься, Эмма, — усмехается он. — В нашем мире брак равно сделка. И самое главное — не прогадать с выгодой.
— Ну, — вырывается смешок, — со мной ты явно прогадал. Отцу плевать на меня.
— Вот и проверим, — он продолжает сканировать меня острым, проницательным взглядом, выдержать который у меня не получается.
— Бред какой-то! — тру пальцами лоб. — Так не бывает. Почему я? — спрашиваю больше сама себя. — Мне нужно... мне нужен хотя бы день. Один полный день. Потому что после похищения, да еще находясь в темном, сыром подвале, как вообще можно что-то решить? А ведь ты меня даже не покормил! И я должна сказать “да” человеку, который так жестоко обошелся со мной? Мне нужно отдохнуть, поесть, принять душ…
Герман замирает, его хищные глаза сужаются. Он изучает меня, и я чувствую, как под этим взглядом тает вся моя уверенность. Потому что его не устраивает мой ответ. А я молю его мысленно не отправлять меня обратно в подвал.
Внутри все замирает. Он молчит так долго, что я уже готовлюсь услышать приказ громиле оттащить меня обратно.
— Мне кажется, ты чего-то не поняла, — Герман понижает голос и откладывает четки на стол. — Ты не в той ситуации, чтобы выставлять условия. Каждая минута, которую я тебе даю, — это моя милость. А я, Эмма, не гребаный добрый волшебник.
Он выпрямляется и делает шаг в сторону, глядя в панорамное окно.
— Но... в твоем лепете есть здравая мысль. Вид у тебя действительно отталкивающий.
Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает отвращение, что почему-то неприятно задевает меня.
— Хорошая попытка, — произносит он холодно. — Но нет.
Одного этого слова достаточно, чтобы ледяная волна страха накрыла меня с головой.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты цепляешься за призрачную надежду выиграть время? — он отходит от стола, его движения спокойны и полны уверенности. — Время тебе не поможет. Никто не придет на помощь. Никто не сможет тебя отыскать. Ты здесь полностью в моей власти.
Он останавливается передо мной, и его тень снова накрывает меня.
— Ты просишь день на раздумья? Пожалуйста. У тебя есть время до завтрашнего утра. — Герман делает паузу, давая этим словам проникнуть в мое сознание, вселяя ложное облегчение, которое он сейчас же разобьет в прах. — Но пока ты никто в моем доме. А гостевые комнаты положены тем, кто является моим другом или хотя бы занимает мою сторону.
Мое сердце падает в пропасть, оседая ледяным комом в животе.