Страница 8 из 69
Юноша кое-как обжился в обозе веселого Ыгбея, весьма богатой по племенным меркам юрты, в которой помимо него и хозяина также вели свое житие-бытие три жены кочевника и целая орава разномастной ребятни. Было их такое множество, что Отер быстро бросил робкие попытки пересчитать неугомонную ватагу. Из других рабов у Ыгбея, помимо Отера, также был дряхлый уже старик, молчаливый и вечно смурной. От него юноша за все время так и не услышал ни слова. Лишь все от того же кочевника узнал, что когда-то много переходов назад отец Ыгбея, давно ушедший за край Степи, пленил в великой битве с племенем подлых Гургар этого самого дядьку. Само собой, тогда-то он был крепким славным воином, а после — крепким усердным рабом. Но бег Вечной Кобылы не остановим, а потому отец давно покинул караван, а некогда крепкий раб превратился в дряхлого старика. Которому и было поручено обучить нового урус ллэ нужным умениям.
Старик, которого меж собой домочадцы Ыгбея звали просто Укх, только вздохнул недовольно, скривил горбатый темный нос и послушно кивнул.
За первые дни Отер усвоил одно — труд раба в караване нелегок, однако ж и терзать на износ его никто не собирался. Больно ценились лишние крепкие руки у кочевников. Весь быт парня теперь состоял в том, чтобы следить за частью табуна кочевника да выполнять всякую мелкую работу, которую сам Ыгбей или его родня считали слишком низкой для себя. Однако ж почти всегда старый Укх, глядя на то, как неуклюжий парень в очередной раз портит подпругу или же рвет подседлок, лишь молча отстранял юношу и делал все сам. Хорошо хоть, что не бежал с жалобой хозяину, а то не миновать Отеру плети.
С лошадьми у молодца тоже не очень ладилось. И сам он поглядывал всегда на эту животину с опаской, и кони словно чуяли в нем что-то неладное. Храпели, сторонились, а то и норовили куснуть за плечо.
Но все же кое-как парень обжился и старался выполнять обязанности, памятуя наказ Ыгбея, что еда из остатков семейного котла лишь для исполнительных рабов. А потому на вечерних постоях, которые случались после длинных, полных опасностей и трудов перегонов, почти всегда Отеру и Укху было чем поживиться, когда все родичи Ыгбея насытятся.
Так день сменял день. Юноша понемногу начинал понимать, чем живут и как живут кочевники, а заодно и примерялся, как бы ловчее выбрать момент для побега. Он ни на миг не отпускал эту заветную мысль с той самой поры, как пришел в себя в главном шатре и получил свой первый шрам от хлыста. Да, за многое ему предстояло повиниться перед дядькой, перед Избавой и родней, но сделать это свободным человеком. А уж оставаться до конца жизни при караване совсем не входило в планы парня.
Тем более, что перед глазами всегда маячил Укх — молчаливое будущее, которое могло ожидать Отера здесь.
Да и это только, если веселый Ыгбей не решит продать раба, или же горячие кони ненароком не потопчут парня.
А потому не проходило и дня, чтобы молодец не помышлял о бегстве.
Как-то в одну из ночей великий караван племени Хатлы встал на очередной постой. Кони были стреножены, котлы с похлебкой опустошены, многие из степняков устало разбрелись спать до зари. Дозорные кружили где-то в черной смоле мрака, лишь иногда выныривая в робкие отблески костров.
Где-то вдали, у одной из юрт, кто-то тянул непонятную и тоскливую песню, тягучую и чужую для ушей Отера, но от нее у парня щемило сердце и вспоминался вдруг родной дом.
Чтобы как-то унять нахлынувшую тоску, юноша поворошил тлеющие угли. Пустое, а все дело. В нос ударил запах подпаленной травы и жженого кизяка. Парень поморщился — все никак не мог он привыкнуть к многочисленным терпким ароматам степи. По ту сторону кострища раздалась усмешка.
Парень покосился на сидевшего поодаль Ыгбея и промолчал. Как обычно голый по пояс кочевник, который чуть ли не единственный из всего племени презирал плотные халаты, доспехи или хотя бы рубахи, громко поскреб ногтями грудь и громко отрыгнул.
Почавкал.
Кочевник явно был в добром расположении духа. И дело было не только в обильном и отменно вкусном вареве, что нынче вечером сотворил старик Укх (хотя и это тоже играло немалую роль). Ыгбей был доволен, что благополучно разродились две кобылы в табуне и что старшая дочь, имя которой Отер не мог даже выговорить, вот-вот должна была перебраться в другую арбу. Выходила, значит, замуж. И не за кого-то, а за самого Эгурбея, славного воина племени и лучшего охотника. Да к тому же за красавицу дочку был дан хороший выкуп. Богатые ковры, добрые седла, тугой лук. Хорошо! И в шатер семейный богатство, и породниться с крепким воином большая удача. Гха!
Ыгбей сыто щурился и глядел на юношу. Отер, который уже немного уразумел привычки кочевника, выпрямился и приготовился слушать. Любил порой кривоногий степняк засидеться у костра, поговорить о пустом.
Вот и сейчас он слегка откинулся спиной на колесо стоящей прямо тут арбы и начал негромко:
— Вы, урус ллэ, почему злые? Потому что ваш караван всегда стоит. Кругом одно и то же. Та же вода, та же трава, небо то же. Тоска, да! Вы потому и идете чинить беду. Себе ли, соседу, не важно. Потому как на месте стоите. А дух он воли просит. Вот у Хатлы — каждое утро новая степь. Нет стен, нет границ. Только ветер и солнце. Потому и любим мы жизнь, гха!
Отер молчал.
Он знал, что надо просто слушать. Почему-то Ыгбей был твердо убежден, что степняки все сплошь счастливые и добрые, а урусы, как звались тут жители Руси, кровожадные варвары. Притом не смущала кочевника ни постоянная грызня и сражения меж племен, ни многочисленные набеги самих степняков на граничные остроги. Однажды Отер даже попытался возразить, но степняк лишь громко засмеялся, а на следующий вечер оставил парня без еды. Чтобы, значит, неповадно было перечить хозяину. Юноша уяснил и с тех пор лишь внимал.
— Тучны стада, сильны ветра родной степи, — нараспев протянул Ыгбей и ненадолго замолк, вслушиваясь в затухающую далекую песню. — Оттого и поем мы, потому как счастьем полны, да! А урус ллэ только молчат и таят злобу. Вот как ты сейчас!
Он ткнул пальцем в сторону парня и захохотал.
— Послушной женой будет дочка, — вдруг мгновенно, словно в седло вскочил, поменял тему степняк. — Много сильных воинов родит славному Эгурбею. Придет ко мне Эгурбей и скажет: «Ыгбей, а пошли со мной в набег на урус ллэ!» И пойду! Да?
Он вновь засмеялся, явно подначивая Отера. После махнул рукой и с ленцой добавил:
— Не злись, урус, зло сердце сжирает, как пожар степь, ведь…
Внезапный протяжный то ли вой, то ли крик разнесся в черной ночи.