Страница 58 из 69
8. Сказ про печаль неизбывную, мороки да плутания (часть 2)
Он бежит по полю, себя от страха не помня, и вот-вот кажется, что от ужаса беспредельного исторгнется душа прочь, оставит в высокой траве тело его бездыханное. Обжигает легкие воздух горячий, трещат ребра, жжет в спине и нет уже, кажется, больше сил, но бьет в затылок хладное дыхание и ужас толкает вперед. Вновь и вновь.
Он все же падает, катится в овраг, обдирая в кровь бока, лицо, руки, но не чувствует боли. Пытается подняться, но скользит, месит склизкую грязь. Он вовсе не понимает уже, сколько бежал, сколько дней и ночей несся, гонимый страхом, и даже не может вспомнить себя… Кажется, у него была семья, дети…
Кажется у него было имя.
Но бьет в спину голодный взгляд и тело само рвется прочь. Молотят руки по раскисшей земле, хватают пальцы пучки травы, дерут на себя. Вырваться, выбраться!
Прочь!
И опять горят легкие, а частое хриплое дыхание заглушает все вокруг…
…Когда сил совсем не осталось, он остановился.
Он знал, что она не отставала от него ни на локоть, ни на сажень. Была за спиной, неслась следом, будто привязанная. Он знал, что вся эта гонка с неизбежностью была изначально бесполезна, но животный страх, безумное желание жить, отсрочить неизбежное…
Но теперь вдруг все разом отступило. Не были мочи. Даже бояться.
Вот-вот готовый рухнуть, он собрал те жалкие крупицы, что еще были в нем и обернулся.
Она была точно такой, какой он увидел ее впервый раз. Белый саван, покрытый внизу коркой грязи, сухое тело и черное исковерканное лицо старухи под плывущими, как в воде волосами. Она не спешила, парила в шаге от него и, кажется, даже не смотрела на свою жертву.
— Я готов, — его потресканные губы разомкнулись, набухли в сухих ранах каплями темной крови. — Лучше так, чем коротать век в землянке, умирая от голода и жажды под защитой подковы. Проклятый ведун… Я готов!
Ему казалось, что последнее он выкрикнул, однако с его уст сорвался лишь беззвучный выдох. Но она поняла.
Белая Баба склонила голову набок и улыбнулась…
Плывет туман вокруг молодца, подменяет одно видение другим, как ловкач-проныра на ярмарке. Сам не заметил, как объегорили, подложили вместо золотой монеты отщип ржавый.
— Руби! Секи!
Дружина появилась словно из ниоткуда.
Проморгали ли дозорные? Так нет, не могли. Потому как не за страх, а за совесть всегда следили за округой разбойники. Любой душегуб из ватаги Другавки знал, какова цена оплошности. Тут уж коль не приметил облаву, не дал сигнал своим, то всех повырежут княжьи псы. А кому выпадет недоля в полон попасть… Ох, любит потешиться в пытках князь. Щедр на муки для любителей легкой поживы. Да и опять же, не услышать, как две дюжины конных ломится через заросли? А вот поди ж ты, как с неба свалились!
Лошади неистово ржали, кружа по вытоптанной поляне. Мелькали мечи, свистели стрелы и хищно ныряли взад-вперед копья. Разбойники пытались дать отпор, да только куда там банде супротив выученных ратников, да еще и конных. Тут и в честной-то схватке шансов-то никаких, а вот так, врасплох…
И тем не менее душегубы не старались сбежать, затеряться в чащах и оврагах, уповая на знание местных лесов да тайные тропки и схроны, нет — они бились. Обреченно и отчаянно.
И умирали.
Разве что все никак не могли витязи пробиться к главному то ли дому, то ли землянке, построенной под корнями громадного дуба, потому как путь им преграждала бешеная баба. Дралась она как яростная рысь, и уже двое княжьих людей поплатились за излишнюю самоуверенность, лежа теперь в бурой луже. И неистовая баба все размахивала топором и куском отобранного у кого-то копья, рычала и скалилась. Нипочем ей были даже две стрелы, чьи обломки хищно топорщились у нее из бока. В налитых кровью глазах ее читалась такая решимость, что дружинники невольно начали пятиться.
Ну ее, буйную.
Вдруг среди свалки битвы промелькнул кто-то. Невысокий, юркий…
Мальчишка.
— Мамка! Мамка!
Щуплый, бледный, кинулся он к бешеной бабе, схватился за ногу, то ли ища защиты, то ли сам стараясь уберечь родительницу. Та на миг отвлеклась, и тут же два железных копейных жала блеснули в воздухе.
Нырнули. Вынырнули.
Баба пошатнулась, ноги ее затряслись, и она, теряя силы, рухнула на колени. Заслонила собой тихо плачущего мальчишку.
Вперед выехал крепкий мужчина с проседью в бороде, в дорогих доспехах. По всему видать, воевода. Хищно улыбнулось с алого щита золотое солнце.
— Вот и довелось повстречаться, атаманша! — В голосе воеводы не было ничего. Ни злорадства, ни злобы. Скука. Рутинная работа, погань разбойничью изводить.
Позади него затихал шум побоища — ратники добивали тех, кто еще дышал. Он все же позволил себе слегка улыбнуться и бросил дружинникам, не оборачиваясь:
— Я ж говорил, добрый знак очельника встретить!
— Проклятый ведун… — прошипела атаманша и, собрав последние силы, кинулась вперед…
Плывут видения, морочат.
— Отер?
Молодец, что ворочался в тревожной дреме, не сразу понял, был ли это очередной морок или же кто и впрямь звал его.
— Отромунд?
Он открыл глаза и долго глядел в серое небо Пограничья. Проклятое место без времени, без расстояния…
— Отер? Ты ли это?
Теперь он ясно различил голос и тут же вскочил. Сна как не бывало, потому как распознать этот зов он мог бы из сотен и сотен других. В долгих странствиях он будто слышал его, берег память о нем, хранил в сердце.
— Избава? — негромко прошептал он и стал озираться.
Дядька и Ханур спокойно сопели, лежа на земле, и дела им не было ни до причуд тумана, ни до манящего голоса княжны. Как в забытье провалились.
И тут он увидел.
Она была такой же, какой помнил он ее всю юность, какой виделся с ней в последний день перед своим не то походом, не то побегом, какой осталась она навсегда с ним. Хрупкий стан, покатые плечи, милое, любимое лицо. Разве что делась куда-то та вечная дерзкая манера держаться, слегка вздернутый подбородок и ощущение, что вот-вот упрет руки в боки, топнет ножкой и заставит мир крутиться вокруг нее. Не было больше того. Лишь кроткая растерянность и покорность.
— Где… где я? — В звонком девичьем вопросе слышалось недоумение.
Юноша поднялся и медленно пошел к призраку, и каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Будто брел он к прошлому, к несбывшемуся, к чему-то, что навсегда осталось там, в темной комнате на скамьях…