Страница 45 из 69
6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 2)
И все же потянулся за спину, туда, где за веревкой притаился, дожидаясь своего часа, топорик. Порешил про себя, коль окажется, что томится в узнице семья аль угнана куда, да мерзкий этот старикан начнет торговаться, то предки свидетели, проломит гнусную башку. Прямо через капюшон и проломит.
Кажется, теперь и до чернеца дошло, что дело пахнет скверно. Он выудил из-под лохмотьев узкие жилистые руки и поднял их в примирительном жесте:
— Ой, ой, богатырь! Горячая кровь. Не распаляйся так. Все ладно с твоими близкими, все хорошо. О том и пришел сказать, дабы покоен был ты, Отер, сын Вала. Давно уж съехали они с обжитого подворья. Не давали им покоя братья-други князя Осмомысла. Хоть и встали за твоего тятю и купцы местные, и кое-кто из ушкуйников родичей, а все по мелочи да подначивали. То на площади торговой толкнут, то куру ногой придавят, то малого псами напугают. Долго, долго терпел твой тятя, зубами скрежетал, а уж после того, как пришел к нему Муха да сказал, мол, не может он позволить себе постоянно оружних молодцев держать поблизости да и в набег собирается, тут Вал и решился. Взял все семейство да и съехал прочь из Опашь-острога. С глаз княжьих прочь. Вроде как они в Пущий перебираться собирались, но то тебе уж лучше у купца Гальяна выведать. Коль он не сбежал… — И добавил пасмурно: — Нынче многие бегут, сам, небось, видел.
Отер пристально всматривался в темную фигуру.
— А с чего это мне тебе верить?
Дядька, что уже стоял почти за спиной незнакомца, шагах в пяти, согласно захрипел, но тут чужак вдруг резко распрямился, повернулся одним махом, и указующий перст буквально вонзился в опешившего бирюка.
— Не смей поддакивать, волчья сыть! — яростно прошипел он. — Я таких, как ты…
Он резко сорвал с головы капюшон и блеснул на дядьку злыми глазами. И тут случилось дивное — бирюк, который, казалось, не страшился ничего на свете, дрогнул и отшатнулся. Незнакомец же, явно удовлетворенный таким эффектом, не спеша стал поворачиваться к Отеру.
— Верить мне не надо, — он вновь говорил спокойно и гладко. — Я человек… да, человек новый в остроге. Да только все то мне рассказал сам купец Гальян. А коль он сбег, то у других поспрошай. Чай, не в глухом лесу мы, в граде шумном.
Отер взирал на колышущиеся лохмотья, на длинные спутанные волосы, обрамляющие клочковатую бороду, на медленно открывающееся его взору, плохо различимое в потемках узкое лицо с горбатым носом. Словно нехотя чужак переводил взгляд колючих глазок на юношу, переступал с ноги на ногу…
— Ты… кто ты? — выдавил юноша.
— Я? — с искренним удивлением спросил тощий мужчина. — Я Ханур. Советник и правая рука князя Осмомысла. С недавних пор. Говорю же, я человек тут новый…
И он растянул рот в широкой улыбке. И от этого стал извиваться на его щеке кривой уродливый шрам.
— Тот, что вороном обернулся, да княжну мертвую… — не удержался, брякнул Отер. И тут же захлопнул рот от ужаса, припомнив бредни межеумка-верзилы на телеге.
Страшная догадка заклубилась внутри, и он одними губами прошептал:
— Где Избава?
Ханур разом перестал улыбаться и сокрушенно покачал головой.
— А вот об этом нам и надо с тобой крепко говорить… Пойдем.
И он быстрым шагом двинулся прочь с подворья, ни разу не глянув под ноги и даже не выставив вперед руки, дабы не налететь на какой столб. Будто по дню ясному шагал. На так и стоявшего в оцепенении дядьку он даже не покосился.
— К-куда? — подавленно спросил Отер вслед.
— В хоромы князя, — бросил, не оборачиваясь, уродец. На миг задумался и добавил: — К Избаве…
Ночные улицы острога, пустые и какие-то вдруг чужие, провожали путников молчанием. Разве что поскрипывали где-то ставеньки или копошились осмелевшие в потемках мыши. Пару раз Отеру казалось, что он видел в оконцах то одного, то другого дома неверный свет лучин, но почти сразу теплый огонек пропадал, оставляя юношу гадать — почудилось ли аль нет?
Иногда им навстречу из мрака выступали крепкие хмурые люди, но стоило им бросить взгляд на сутуловатую худую фигуру Ханура, как они тут же растворялись обратно в темноте. Отер же окончательно перестал понимать, что стряслось в любимом Опашь остроге… Беглецы, опустевшие подворья, кружащие в черноте ночи княжеские прихлебатели и странный старик с уродливым шрамом. Как он говорил сам? Человек новый. Такой новый, что и всех и вся знает, купцы к нему на доклад ходят, лично про Отера слыхивал да про распрю Осмомысла с семьей его, да за троном встал, на ушко владыке шептать слова нужные… Вот уж да, всем бы на новом месте так обустраиваться споро.
Несколько раз молодец пытался разговорить их провожатого, который с недюжинной прытью быстро петлял по крутым улочкам острога, но тот лишь коротко отбрехивался, мол, вот дойдем, тогда и поговорим. После чего тут же замолкал, отчего Отер даже подумал, уж не родня ли они с дядькой. Из обоих лишнего словца не вытянешь. Подумал и зыркнул на бирюка, чтобы тут же засунуть себе в глотку готовую слететь с уст шутейку. На его спутнике лица не было — бледный, сосредоточенный и весь подобравшийся, словно пардус перед прыжком, дядька не сводил глаз со спины Ханура.
— Думаешь, засада? — шепнул было парень спутнику, но тут спереди раздался насмешливый голос их провожатого:
— Неужто ты думаешь, Отер, сын Вала, что во всем остроге не сыскалось бы пары дюжин крепких молодцов, чтобы встретить вас еще на подходе да изрубить? Вот уж велика честь строить для вас козни да заманивать в ловушку, чтобы что? Перемазать вашими кишками все хоромы князя? Право слово, уж много вы о себе думаете.
Он пустился дальше и, казалось, не очень заботился тем, следуют ли за ним путники.
Дурное предчувствие все больше обуревало парня, и потому вскоре он перестал пытаться храбриться, приставать с расспросами и совсем притих.
Ночь уже окончательно облапила мира, поглотив все вокруг, когда вся троица добралась наконец до княжьего холма, на котором высился терем владыки.
Глядя на распахнутые ворота, Отер невольно вздрогнул. Будто вчера вылетал он отсюда бешеным кочетом под ропот обступившей подворье толпы, бросал резкие слова в лицо Осмомыслу и клялся достать заветный меч. И впереди было еще столько неизведанного и невстреченного, а в груди горел лихой задор, и казалось, что возможно все…