Страница 42 из 69
6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 1)
Долго ли, коротко, а добрались все же наши друзья до границ земель родных, княжества, что под охраной да надзором Опашь-острога раскинулись.
За ту пору в пути довелось повидать им немало. Не бывает легким да гладким странствие по Руси Сказочной, не каждый торговый обоз при ратной охране спокойненько проедет. Что уж говорить о двух бродягах.
Случилось им и по болотам топким от бешеных кикимор уходить, и в оврагах от разбойничков лихих хорониться… А порой и в наем сопровождением идти для купцов хитрых, что позже чуть сечей с местными витязями не окончился… Что уж говорить про упырей да мертвяков. Тех вообще было не перечесть. Повылазили, будто намазано им. Дядька еще пошутил на одном из привалов, что такое ощущение, словно остановить кто хочет, что сама судьба противится возвращению. Грустной вышла та прибаутка, повисла пауза долгая, поскольку тут же вспомнили оба, что возвертаются в края родные они с пустыми руками. Ни славы не сыскали, ни меча кладенца заветного. Всей добычи — шрамы да мысли тяжкие. Да еще ножик.
Отер, который поначалу намеревался ту цацку то Избаве задарить, то дядьке, а то и братьям-сестрам, все больше теперь с ним носился. А там и вовсе передумал, себе решил оставить. На память, значит, о приключениях далеких. Дядька лишь хмыкнул, да и забыл про то.
В дороге парень, конечно, добыл кое-какое оружие, от трупарей да падали отбиваться приблудной, но все же не то все было. Меч утерянный, железяку ржавую, не подменить. Уж больно по руке тогда пришелся. Однако делать нечего, а настоящему воину и лопата — копье. Так и рубился в дороге то топором, что у селюка выторгует, то саблей, у деда-отшельника на мед собранный сменяной. Но все так, для ремесла только, не более. Потому, коль ломалось что в бою, то лишь пожимал плечами, мол, придется еще сыскать.
Так и шли день за днем, неделя за неделей.
Когда же привела их дорога к родным землям, то осень уже вовсю вступила в свои права. Леса сменили буйную зелень на рыжий наряд. Ночи становились холоднее, а солнышко все реже радовало мир своим присутствием, все больше пряталось за низкими хмурыми тучами. Земля еще не остыла, и до первых заморозков было далеко, однако ж обильные дожди намекали, что вот-вот поля да тракты превратятся в непролазную черную жижу. И потому стоило поспешать.
Выжидать до первых снегов, чтобы продолжить путь, ни Отеру, ни дядьке совсем не улыбалось. И потому торопились они как могли, месили ногами начинающую раскисать грязь.
Верстовые столбы, что отделяли границы княжества, они приметили загодя. Тятя рассказывал когда-то маленькому Отромунду, что в былые времена, те самые, когда и раскола не было, и Лес был открыт, и трава зеленее… Вот тогда, говорил, совсем не было таких отсечек. Потому как не было меж князьями вражды и недоверия, каждый Русь считал своим общим домом. Но как настали темные лета, то налетели коршуны распрей да вороны недоверия. Стали ограждаться друг от друга бывшие когда-то верными друзьями владыки. Поначалу вот таких вот столбов понатыкали, а там уж и заставы граничные пошли, и дозоры разъездные. И косились теперь с опаской да подозрением друг на друга вчерашние братья, ожидали подлости да каверзы.
Но зато и удобство было — такой столбик всегда приметен. Да и в отличие от путевых стареньких деревянных истуканчиков не селились в них чертики придорожные, не норовили подшутить над странниками. Вот и теперь Отер ускорил шаг, едва завидев вдали на холме высокую темную палку, криво расписанную знаками Опашь-острога — тремя белыми ладьями (хотя, честно сказать, это художество могло быть чем угодно, но только не кораблями ушкуйников, славой и гордостью родных земель). Сразу повеяло чем-то родным, близким, и показалось ему, будто и воздух стал слаще, и те редкие птицы, что еще засиделись перед перелетом, запели звонче. Домом пахнуло, детством.
Парень чуть не взбежал на холм и еле удержался, чтобы не обнять деревяшку. Кликнул припоздавшего дядьку и хотел было загорланить во всю мочь от переполняющей его радости, но крик застрял внутри. Нахмурился и стал вглядываться на уходившую в лес дорогу.
Тракт к Опашь-острогу.
По раскисшей уже колее тянулись телеги. Шли неспешно, раскачиваясь на ухабах, и можно было бы принять их за торговый обоз (мало ли, решили какие ремесленники срубить серебра перед зимовьем, продать товар в ближайших торжищах да и обернуться до распутицы), однако ж было их слишком много. Десятки повозок тянулись по тракту, скрывались за изгибом в лесу.
Дядька, который только теперь подошел и встал рядом с парнем, в задумчивости оперся на копье и тоже воззрился на странную процессию. От былой радости молодца не осталось и следа, а нутро наполнилось тяжелым свинцом.
— Недоброе что-то, — пробормотал Отер, все больше мрачнея.
Дядька только согласно хмыкнул и закусил ус.
Оба они неспеша, словно готовясь к бою, стали спускаться с холма, к тракту, по которому катила вереница телег.
Три белых ладьи на верстовом столбе тихо плыли на фоне бегущих серых облаков.
Вот уже с час шли они наперекор движению повозок, и чем дальше продвигались, тем меньше им становилось понятно хоть что-то. Но ясно было одно — в родном остроге случилось что-то страшное. Хотя сороки молвы витали от повозки к повозке, голосили каждая свое, и совершенно неведомо было чему верить.
С одних козел кривой старик, в котором Отер с трудом узнал портового бондаря, впопыхах рассказал страшную весть, будто на Опашь легло проклятие умрунов, будто князь Осмомысл сошел с ума, перебил собственных стражников и заперся в хоромах…
От другой телеги им донесли, будто жуткий мор поразил все селение, и черная болезнь неслась от самого княжьего холма, пожирая на своем пути всех. Что стар и млад падали замертво от одного дуновения злого ветра, и лишь они, бедняки из нижних окраин острога, успели спастись, собрать вещи, да и прочь, прочь…
Дальше поведали, что якобы дружина взбунтовалась, зарезала самого Осмомысла, да и учиняла теперь беспорядки по всему городу…
Поначалу дядька и Отер метались от повозки к повозке, жадно вслушивались в каждое слово, однако чем дальше, тем больше оба понимали, что вызнать хоть крупицу правды среди этих баек было почти невозможно.