Страница 28 из 40
— Всё вышло из строя. Город парализован. Такой шторм случается два-три раза в столетие.
— Лилли… как…
— Тебе не нужно знать.
— Я слышала его. Он позвал меня. Знаю — звучит безумно, как будто я сумасшедшая бродяжка или что-то в этом духе, — но я говорю тебе: слышала его.
— Кого?
— Мохо ДеКанна.
Лицо его не скрывает раздражения. — Джина, соберись, ну же. Кто бы ни сделал всё это — он живой, человек из нашего века, а не какой-то мёртвый колдун. У нас хватает реального дерьма — ладно? По всему зданию трупы.
— Ты знаешь, что это он. Чувствуешь. Знаю, что чувствуешь.
— Я коп. Я не могу давать воображению уносить меня. Не сейчас.
— Ты чувствуешь это зло так же, как я. Ты слышал стук в дверь так же, как я.
— Мохо ДеКанн мёртв.
— Может, мы тоже.
Он не говорит ни слова — просто обнимает меня, и мы стоим в тишине. Я чувствую, как бьётся его сердце и дрожат наши тела.
Если бы мы так оставались вечно — всё было бы нормально, говорю я себе. Если бы мы только могли оставаться так — до тех пор, пока то, что снаружи, не придёт за нами, — по крайней мере, наши последние минуты были бы не напрасны.
21
Будь всё нормально — мы стали бы любовниками к этому времени. Познали бы друг друга с головы до ног, открыли бы сокровенные тайны плоти и плотского блаженства и почувствовали бы, как два духа сливаются в один. Но ничто не нормально. Даниэль и я существуем в гробнице, запечатанной льдом и снегом, — плечом к плечу с мёртвыми.
Я держу маленькую картину сестры — изучаю цвет, форму, текст и странные символы. Даниэль сидит на диване, рядом горит тонкая свеча, книга с фотографией Мохо ДеКанна лежит у него на коленях. — Джина, — говорит он, — принеси рисунок — хочу тебе кое-что показать. Голос усталый, движения медленные.
Делаю, как он говорит, и сажусь рядом. Осторожно он поднимает рисунок с моей ладони и кладёт рядом с другой фотографией Мохо ДеКанна — мужчины с дьявольскими глазами и смертоносными заклятьями, вытатуированными на душе. Даниэль ведёт указательным пальцем от книги к рисунку, пока говорит. — Видишь? Церемониальное облачение Мохо украшено теми же знаками, что и подписи на рисунке Элли. Она должна была изучать его. Текст взят из какой-то старой книги — наверное, нашла в подвале «Стрэнда» или купила на углу улицы. Логично, правда?
— Ничто не логично.
Слова Элли звонят у меня в голове.
Не отдавай Мохо искусство, которое я создала. Оно не его. Если отдашь — я никогда больше не буду красивой.
Даниэль не отвечает. Он переворачивает страницу, находит ещё одну фотографию Мохо. Рядом с ним стоит молодой белый мужчина — они жмут друг другу руки и улыбаются. На стене за ними — странные африканские маски, и оба одеты в одежду начала двадцатого века. Второй мужчина мне мгновенно знаком — тот, с кем я прожила несколько месяцев, и тот, кто ушёл от меня без слова ночь назад. Или две ночи назад? Может, целую жизнь — время теряет смысл в этом шторме.
— Тони, — произношу я тихим голосом.
— Энтони Маранначи, сын дона давних времён. Учился у ДеКанна — бросил вызов отцу. Мохо якобы взял его под крыло и обучил всем своим тёмнейшим секретам. Маранначи был всё же трусом, и его убили в кабацкой драке. Говорят, его отец сам устроил это. По легенде, ДеКанн захватил душу Энтони с помощью какой-то ворожбы, прежде чем тот отправился в постоянное место жительства в Аду. Говорят, иногда Энтони и ДеКанн до сих пор работают в паре оттуда — с того света.
— Не может быть. Тони был моим парнем. Я думала, что люблю его.
— Что?
— Тони, — говорю я снова — его имя странно звучит у меня на языке, — я знаю его. Он жил со мной до…
— Какого чёрта, Джина? Этот парень мёртв. Они оба мертвы. Все истории — ерунда, глупые страшилки на Хэллоуин, придуманные, чтобы пугать детей.
— Он жил со мной до нескольких дней назад, — говорю я ровно. — Я не вру тебе, Даниэль.
Он тяжело вздыхает. — Я не говорю, что ты врёшь.
— Он всё ещё держит ключ ко всему этому. — Взгляд скользит к двери. Засовы задвинуты — но разве плохая магия не может сломать запоры?
Даниэль откладывает книгу. — Слушай, моя бабушка верила, ладно? Я вырос, слушая её, — но как только вышел из дома, попал в колледж, потом в полицию — стал относиться к её словам с долей скепсиса. Держал её за руку, когда она умирала. Она говорила — видит хорошие вещи вокруг меня, — но однажды зло бросит мне вызов. — Он думает секунду, потом машет рукой. — Я любил её, она желала добра, — но всё это — просто безумные предрассудки.
— Перестань лгать себе. Ты когда-то верил, и всё это заставляет тебя вспомнить то, чему учила тебя бабушка. Знаю. Чувствую.
Он снова машет рукой — будто отгоняет мои слова. — Ложись спать. Я останусь не сплю до утра, продолжу пробовать телефоны. К рассвету что-нибудь должно измениться.
Я кладу голову ему на плечо — молча, — и он обнимает меня.
Засыпаю и вижу во сне Элли.
Она сидит на кровати — как в детстве, — окружённая бумагой и красками. Работает с лихорадочным усердием — как будто боится, что молния может ударить в любой момент и лишить её возможности оставить хоть кусочек своей души.
— Я касаюсь Бога, когда делаю это, — говорит она, не глядя на меня, — сосредоточенная на маленьком рисунке, над которым работает. — Это единственное время, когда мне хорошо.
Я смотрю, как её пальцы и руки быстро движутся.
— Я наклеила слова Мохо на акварельную бумагу, — говорит она. — Только так ты разберёшься.
Пожелтевшие страницы материализуются и плывут у неё над головой. Когда я снова смотрю на неё — замечаю кровь на её простыне.
Осознав, что я это вижу, она поднимает на меня взгляд. — Когда Мохо занимается со мной — он заставляет меня истекать кровью. Иногда это длится несколько дней.
Я смотрю на неё в оцепенении.
— Мы встречались в клоповнике в нижней Вест-Сайд в последний раз, — говорит она. — Занимались несколько часов при широко открытых шторах — чтобы люди в соседнем здании могли видеть. Он ушёл, даже не поцеловав меня на прощанье. Кровь не останавливалась той ночью. Так болело между ног — думала, умру той ночью, — одна в клоповнике с тараканами, ползущими по стенам, с грязным портье, который врубил радио так громко, что звук доносился на три пролёта. Никогда не знала, что такое настоящее одиночество, — до тех пор. Потом подумала о людях, которые умирают в этом городе каждый день — в одиночестве и забытые, — и поняла, что они тоже знали.
— Надо было позвонить мне, — говорю ей.