Манхэттенский гримуар

— Со мной это случается уже давно — может, всю жизнь, — говорю я ему. — Я мало в чём уверена в наши дни. — Натягиваю шапку на уши — холодный ветер гонит снежные вихри по тротуару. Мы сворачиваем на Ист-Хьюстон, идём быстро. Люди стоят на переходах, ждут зелёного сигнала. Городские кварталы, кажется, тянутся бесконечно. Смотрю вниз по Второй авеню. Машины едут — кто-то сворачивает на Ист-Хьюстон, кто-то на Криспи-стрит. Мы проходим мимо парка Сары Д. Рузвельт. Фонари стоят на каждом углу — но глубоко внутри странные существа, кажется, прячутся за деревьями, сидят на скамейках, и их шепотки плывут сквозь снег. Кончики сигарет светятся, ботинки бьют по земле. Из тени выступает группа людей в коже — выходят из парка гуськом. Встают перед нами — похоже, только что из какого-то готического бара на Бауэри, все татуированные, в пирсинге, в чёрном с головы до ног.

— Добрый вечер. Лишней деньжонки не найдётся? — Мужчина с бритой головой, шрамом на щеке, татуировкой ястреба над левым глазом скалится на нас. Пальцы у него деформированы — как будто кости ломали много раз и они срослись без врача. Ладони у обеих рук в порезах от ножа и капают кровью. Должно быть, режет себя, чтобы чувствовать себя живым. — Пару деньжат только. — Алые капли падают на белый снег.

Женщина мотает головой из стороны в сторону. Её прямые чёрные волосы сухие — как смерть. Глаза пустые. Она подходит ко мне сбоку, проводит рукой по моей шубе. — Красиво. Можно мне?

— Она искусственная. — Мне страшно, больше нечего сказать. Она смеётся надо мной.

Третий в капюшоне, он закрывает лицо. — А лучше — есть чем поделиться кровью? — Капюшон чуть сдвигается назад. Видны белая кость и угольно-чёрные глаза. Он вытаскивает нож из кармана. — Зайдите в парк, оба.

— Слушай, приятель. — Рико делает шаг вперёд. Рука капюшонника вытягивается вперёд почти со сверхъестественной скоростью. Серебро блестит. Нож у горла Рико.

— Двигайся, ублюдок. — Капюшонник наклоняется вперёд. — Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? — Капюшон сдвигается ещё дальше, и я понимаю — эти существа не люди. Под светом фонарей блестит череп и кость. Пальцы мертвеца сжимают рукоять ножа.

Завыла сирена. Замигали огни.

Рядом на улице останавливается машина без опознавательных знаков.

Дверца распахивается. — Убирайтесь, или отвезу вас в кутузку. — Голос Даниэля. Он уже рядом со мной. — Я серьёзно. Проваливайте.

Смотрю на несостоявшихся нападавших снова. Это дети — внешне живые, обдолбанные и опасные. Уличная шпана, не более.

— Пошли отсюда. — В глазах у Даниэля ненависть. Он смотрит на кровавые пятна на снегу. Хватает нож и прячет в карман пальто.

Капюшонник пожимает плечами. — Просто развлекались.

— Слышишь меня, мразь? Убирайся.

Трое отступают и растворяются в тени, в завесе густого снега — обратно в глубины парка Сары Д. Рузвельт.

Даниэль провожает их взглядом, тяжело вздыхает. — Вы в порядке?

Рико пинает снег, кружится. — Мать честная. Благодарю Господа и всех святых. Не думал, что так обрадуюсь вас видеть, детектив.

Я всё ещё трясусь — не могу поверить, что всё это произошло сегодня ночью. — Да, спасибо, что появились вовремя. — Интересно, почему он здесь, почему оказался именно в нужный момент.

Даниэль берёт меня за руку и отводит в сторону от Рико, который машет руками и взывает к Богу, к каменным ангелам святого Патрика и к горгульям у «Дакоты».

Голос Даниэля строгий, почти отеческий. — Я слежу за твоим приятелем вон там — весь день следил. Могу я спросить, какого чёрта ты с ним? Он, между прочим, подозреваемый в очень…

— Слушай, — говорю я, — я давно знаю Рико. Он нормальный. Ему просто нужно место переночевать. Ему нужен друг.

— Будь осторожна. — Даниэль улыбается, но глаза грустные. — Звони на мобильный, если понадоблюсь.

— Позвоню.

— Спокойной ночи. — Даниэль идёт к машине, уезжает в облако белого снега и дымных выхлопов.

Рико наконец успокоился. — Он меня ненавидит.

— Он просто ведёт себя как коп.

Рико смотрит в сторону парка. — Эти твари явились прямо из Ада.

— Это были шпанята. Мы видели только шпанят, Рико.

— Я видел мёртвых, — настаивает он, подталкивая меня вперёд. — Не оглядывайся. Просто иди.

Ноги ноют, голова раскалывается. — Уже недолго.

Мы подходим к моему дому. Фрэнки стоит на ступенях. Руки в карманах, качает головой. — Миссис Трэмейн, дама со второго этажа, умерла сегодня днём. Чёртов рак её убил.

Появляется Лилли — только в лёгком домашнем платье. Тушь размазана под глазами. На одной ноге кроссовка, на другой — тапочек. — Поганая болезнь. Она четвёртая на этом квартале, кто умер от рака желудка за последний год. Что-то в земле. Под нами какая-то злая дрянь, и она нас всех убьёт. — Она крутится на каблуках. — Сделаю оберег. Я уже рассыпала соль вокруг всего здания. Идёшь, Фрэнки?

Он поворачивается и молча следует за ней.

Мы с Рико смотрим, как в коридоре загорается свет, слушаем, как сквозь дверь просачивается странная музыка. — Иногда здесь бывают странные дела, но Фрэнки — хороший управдом. Лифт сломан. Нам подниматься три пролёта. — Хочется броситься по ступеням, закрыть за собой дверь и оказаться в безопасности. Я не боюсь рака и токсинов, просачивающихся из-под земли. У меня есть вещи пострашнее. — Быстрее, здесь нехорошо.

Мы буквально бежим к двери и захлопываем её. Нервно смеёмся, карабкаясь по лестнице, — держимся друг за друга, пока не оказываемся надёжно заперты в моей квартире.

Мольберта Тони в коридоре нет, пальто на двери не висит. Я оглядываюсь. Что-то не так. — Снимай пальто, — говорю Рико, а сама хожу из комнаты в комнату. Одежды Тони нет ни в шкафу в спальне, ни в ящиках комода. Его холсты исчезли из студии, бутылка виски — из плетёной корзины у раковины. Достаю из шкафа стаканы и замечаю — его огромной кофейной кружки нет. Как будто он здесь никогда не жил, как будто был желанием, которое унесло снегом этой ночью.

Боль невыносимая. Мог бы сказать, что хочет уйти. Незачем было вот так срываться, незачем было так себя вести.

Слышу, как Рико разговаривает с Богом, читает «Аве Мария», поёт что-то из воскресной школы.