Страница 89 из 115
Я стояла в кругу его рук, пытаясь унять суматошный стук сердца. Оно билось слишком быстро, слишком громко для простой прогулки по покоям. Всё здесь было новым, согретым заботой и по-настоящему живым. А мой муж… Хокон… он смотрел на меня так, словно его собственное счастье целиком зависело от блеска моих глаз.
Я ещё не до конца привыкла к этому слову — «муж». Но когда он внезапно взял мою ладонь в свою, все мысли вылетели из головы. Бережно, словно касаясь хрупкой драгоценности, он поднял мою руку к своим губам.
Я замерла, боясь пошевелиться. Никогда прежде — ни в древних сагах, ни в песнях скальдов — я не слышала, чтобы мужчина обращался с женщиной с таким трепетом. Почтительный поцелуй в руку… Тепло его губ обожгло кожу, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, пробежала живая, искрящаяся волна.
Растерянность захлестнула меня, а щёки загорелись. Хокон не спешил отпускать мою ладонь; его пальцы медленно, ласково поглаживали мою кожу, вызывая сладкую дрожь… и вдруг он резко остановился.
Его взгляд замер на моем запястье. Он заметил браслет — тот самый, из тонкого серебра с небесно-голубым камнем. Хокон чуть склонил голову, с интересом изучая украшение.
— Мойра… — в его голосе прозвучали непривычно мягкие ноты. — Тебе нравится бирюза? Удивительно, как этот камень подходит к твоим глазам.
Я почувствовала, как румянец с новой силой заливает щёки.
— Бирюза?.. — эхом отозвалась я, пробуя на вкус незнакомое слово. — Я и не знала, что у него есть такое имя. Мне сказали, что это «царицын камень» из самого Царьграда. Его подарил в Ладоге мой названный брат…
Я говорила почти шёпотом, боясь разрушить воцарившееся между нами хрупкое доверие. Хокон тепло улыбнулся, и эта улыбка коснулась не только его губ, но и глаз.
— На Востоке его зовут бирюзой, — подтвердил он, продолжая бережно держать мою руку. — И ты права, он проделал долгий путь из жарких земель, чтобы оказаться здесь.
Внезапно его взгляд стал задумчивым, словно в памяти всплыло нечто важное.
— Погоди… — негромко произнёс он.
Хокон выпустил мою ладонь и шагнул к массивному сундуку, который я в суматохе даже не приметила. Он стоял особняком у стены — широкий, приземистый, обтянутый тёмной тисненой кожей. По его углам и крышке бежали кованые серебряные ленты, переплетённые в сложные, диковинные узоры. Вещь выглядела чужестранной, привезённой из тех далеких земель, где богатство не знают счета.
Тяжёлая крышка откинулась с глухим, утробным вздохом. Внутри, в глубине ларя, темнели аккуратные кожаные мешочки. Хокон уверенно выбрал один из них, туго набитый и увесистый.
Он медленно развязал тугие тесёмки и одним движением высыпал содержимое прямо на гладкую кожу крышки.
Дыхание перехватило. У меня перед глазами в одно мгновение вспыхнуло золото — яростное, ослепительное, живое. Оно не просто блестело, оно словно излучало собственное солнечное тепло, накопленное в южных краях.
Я, словно завороженная, сделала шаг вперед, боясь даже моргнуть, чтобы это видение не исчезло.
Первой мой взгляд приковала малая тиара. Золотой обруч, тонкий и изящный, мягко изгибался, а над ним поднимались причудливые переплетения, похожие на застывшие солнечные нити. В их перекрестиях сияли вставки бирюзы — чистой и нежной, словно лоскутки летнего неба.
Рядом искрились серьги невероятной красоты: золото в них венчали подвески из лазурного камня и медового янтаря. Они жадно ловили скудный свет комнаты, и казалось, будто внутри каждого янтарного зерна заперто крохотное живое солнце.
Я трепетно коснулась ожерелья. Оно состояло из двух рядов тяжёлых золотых звеньев, которые послушно ложились друг на друга. Между ними мерно чередовались крупные капли янтаря и бирюзы — союз небесной лазури и солнечного тепла. А чуть поодаль сияло кольцо — массивное, в гладкой оправе которого овальный голубой камень был окружен россыпью янтарных искр.
Я смотрела на это великолепие, не смея поверить, что оно реально.
— Это чистое золото, — негромко, буднично произнёс Хокон.
Я вскинула на него глаза. Он замер, вглядываясь в мое лицо так пристально, будто ловил каждый мой вздох.
— А камни — лучшая бирюза и куршский янтарь, — продолжал он. — Это всё для тебя, Мойра.
Осознание доходило до меня медленно, по крупицам.
— Мне?.. — едва слышно выдохнула я.
— Тебе.
Он сократил расстояние между нами до одного шага.
— Надень их. Они лишь бледная тень твоей истинной красоты.
Я почувствовала, как щёки обдало жаром.
— У меня есть ещё камни, — добавил он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность хозяина. — Горсть бирюзы и янтаря. Я велю мастерам изготовить для тебя новые браслеты и кольца… столько, сколько пожелаешь.
Я замерла перед золотым сиянием, но вдруг поймала себя на мысли, что смотрю вовсе не на сокровища. Мой взор был прикован к нему — к моему мужу.
— Хокон… — прошептала я одними губами.
И в этот миг моё сердце забилось так часто и гулко, что, казалось, его стук заполнил всю комнату.
Хокон.
Я стоял чуть в стороне, не в силах отвести взгляда от Мойры. Она склонилась над раскрытым сундуком, и в её глазах, обычно спокойных и синих, заплясали отблески золота и камней. Бирюза казалась ещё ярче, отражаясь в её зрачках, а янтарь сиял, словно застывшие капли полуденного солнца.
И вдруг в моей голове, будто от удара обухом, вспыхнуло одно-единственное слово.
Осёл. Самый настоящий, непроходимый осёл.
Я прищурился, наблюдая за тем, как она трепетно касается украшений. Здесь, в этом сундуке, лежало целое состояние: горы серебра, россыпи камней, золото, за которое иные короли перегрызли бы друг другу глотки. И это лишь малая часть. Мои схроны в Дании ломились от добычи, тайники были полны монет, а сколько добра я ещё даже не успел перевезти сюда…
А моя жена…
Моя законная жена до сих пор носит побрякушку, подаренную другим мужчиной.
Пусть он трижды названный брат, пусть побратим — сейчас это не имело значения. Мысль эта полоснула по самолюбию резко, как удар весла о ледяную воду. Я снова впился взглядом в тонкий серебряный ободок на её запястье, и внутри поднялось странное чувство — обжигающее, колючее и нестерпимо упрямое. Это было не просто недовольство. Это была тихая ярость собственника, который вдруг осознал, что на его сокровище всё ещё красуется чужое клеймо.
— Ну и осёл же ты, Хокон… — едва слышно выдохнул я себе под нос, качая головой.