Любовь не спрашивает. Часть 1

Я медленно прошёл вдоль стены, присматриваясь к шероховатости камня, и вдруг замер. Одна из стен, оштукатуренная светлой известью, сияла в лучах солнца, словно чистый лист, ждущий своего летописца.

Губы мои тронула дерзкая усмешка.

— То, что нужно.

Я подошёл к очагу, выудил из остывающей золы острый кусок угля и вернулся к стене. Под недоумёнными взглядами людей, затаивших дыхание, я прижал чёрную метку к белизне извести. Первая линия легла уверенно и жёстко, прорезая тишину, а за ней, одна за другой, начали рождаться контуры нашего будущего.

Первое задание было лаконичным и суровым, как удар топора по дубу. Я прижал уголь к извести и размашисто очертил контуры ложа.

— Начнём с малого, — мой голос гулко отразился от сводов. — Кровать в наших покоях изжила свой век. Мне нужно иное.

Я быстро, уверенными штрихами, перекроил форму:

— Шире. Длиннее. Крепче. Сложите её так, чтобы она стояла веками. Я вновь прижал уголь к стене, и под его острой гранью начали рождаться очертания спинки — высокой, величественной, достойной конунга.

— Изголовье должно быть мягким, — произнес я, обводя контур. — Оббейте его лучшим гобеленом из тех, что привёз Бьёрн. А внутрь… — я на мгновение задумался, — внутрь положите прочёсанную шерсть или конский волос. Чтобы спина не знала камня.

Мастеровые завороженно следили за движениями моей руки.

— Матрас, это вот само ложе, сделаете таким же мягким, но упругим, — я начертил глубокое основание. — Плотным, чтобы в нём можно было утонуть после долгого дня.

Но когда дошло до основания, я нарисовал мощные, изогнутые опоры, глубоко вгрызающиеся в пол.

— А ножки… ножки выкуйте из доброго железа. Чтобы они выдержали и мой вес, и… всё прочее, что на этой кровати будет происходить.

В тишине зала этот мой довод прозвучал слишком веско. Бьёрн и Орм, до того хранившие суровую мину, не выдержали первыми. Короткий хмык Орма взорвался громовым хохотом Бьёрна. Они заржали так, что пыль посыпалась со старых знамен, переглядываясь с тем самым недвусмысленным видом, который понятен любому воину от фьордов до южных морей.

Я лишь мельком глянул на них, не скрывая кривой усмешки, и снова повернулся к онемевшим мастеровым.

— Делайте на совесть. Кровать не должна скрипеть, даже если по ней будет скакать табун лошадей.

Мастеровые согласно закивали, их ножи заскрипели по дощечкам, запечатлевая волю ярла. Но я не дал им опомниться, и следом на белой стене проступили строгие линии окон.

— Второе, — я обвёл рамы. — Двойной переплёт для оконных стёкол.

Тишину зала нарушил осторожный, сухой кашель. Малкольм выступил вперёд, и в его взгляде читалось смятение человека, привыкшего считать каждую медную монету.

— Ярл… — начал он, запинаясь. — Стекло в наших краях — редкий гость. Удача уже в том, что в окнах блестит хотя бы один ряд прозрачного камня. Но два… — он горестно качнул головой, — где же взять такую роскошь?

Я обернулся к нему. Медленно, давая каждому мгновению вескость камнепада.

— В наши покои, — я с хрустом ткнул угольком в чертёж, оставляя жирную чёрную точку. — Достать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине стать невыносимой.

— Снимите их в пустующих залах, выкупите у купцов, соберите по крохам — мне безразлично. Но двойным рамам быть.

Я перевел взор на управляющего и Малкольма. В моём взгляде, должно быть, отразился холод северных фьордов, ибо оба они внезапно утратили краску в лицах. По залу пронесся вихрь поспешных кивков и сбивчивых заверений:

— Да… конечно… ярл… как прикажете… немедля…

Я сухо кивнул, принимая их покорность, и вновь обратился к стене, где уголь уже жаждал новых линий.

В углу, точно старый ворон на мачте, притаился Фроде — мой хёвудсмит. Он взирал на происходящее с лукавым прищуром, пряча усмешку в густой бороде. Фроде знал Хокона дольше, чем иные знают собственных братьев, и ведал одну незыблемую истину: перечить воле Хокона — всё равно что спорить с идущим на скалы ледником. Те немногие смельчаки, что пытались, давно обрели покой в холодных объятиях морских глубин.

Я завершил последний штрих и развернулся к притихшим мастерам. Тяжёлый хлопок моей ладони по дубовому столу прозвучал как выстрел, заставив их вздрогнуть.

— Так. Всем ли ясен мой наказ? — мой голос заполнил залу, не требуя иных подтверждений, кроме их поспешных кивков. — Тогда шевелите мозгами, прикидывайте расход леса и железа. И я жду результат. Всё это нужно было уже вчера.

Я отбросил истерзанный уголёк на стол и направился к выходу, на ходу бросая распоряжения:

— Сейчас я дам задания остальным, и мы отправимся в мои покои — камни не терпят примерных обмеров.

Но у самого порога я замер и обратил взор к Фроде.

— А теперь твой черёд, мой старый друг.

Мой хёвудсмит вмиг растерял свою весёлость и выпрямился, ловя каждое моё движение. Я вновь взял уголь, и на белой извести, словно по волшебству, начали рождаться очертания невиданных доселе вещей.

Сперва — уютная детская кроватка, чьи линии обещали покой. Следом — высокий, статный платяной шкаф и письменный стол, таящий в себе хитрые ящики. Я пририсовал детский стульчик — складной, чтобы маленький человечек мог на равных пировать со взрослыми, — и, наконец, удобный стол для пеленания.

Фроде подался вперёд, вглядываясь в чертёж с тем священным трепетом, с каким мастер изучает диковинный заморский механизм. Он издал тихий, протяжный свист и медленно покачал головой.

— Клянусь всеми богами… такого дива я ещё не зрел, ярл.

Я подошёл к нему и тяжело опустил руку на его плечо, чувствуя под ладонью крепость его духа.

— Это для моего сына, Фроде, — произнёс я, и в моём голосе проскользнула нота, которую я редко позволял себе при людях.

Фроде слушал меня с тем глубоким вниманием, с каким старый морской волк внимает песне ветра перед штормом. Я замер перед рисунком детской кроватки и негромко, но веско произнес:

— Только твоему чутью под силу отыскать в лесах ту древесину, что даёт силу. — Я коснулся пальцем очертаний маленькой кроватки. — Сработай её так, чтобы дерево стало нежнее шёлка. Помни: кожа моего сына не должна знать ни единой занозы, ни малейшей шероховатости.

Старый мастер медленно кивнул, и в его глазах отразился груз ответственности.

— Да, ярл… — он вновь обвёл взглядом чертежи, словно вдыхая в них жизнь.

— Задача… что и говорить, завидная. Но мы справимся. Мои топоры ещё не разучились петь.