Страница 6 из 115
Глава 2. Ставка короля — и… ошибка судьбы?
Мойра.
Я ушла в свои покои рано. Так было заведено и так следовало — молодой, незамужней леди не пристало долго задерживаться на пиру, каким бы пышным и радостным он ни был. Слуги зажгли свечи, помогли снять тяжёлое платье и тихо удалились, оставив меня одну среди теней и шорохов ночного замка.
Но сон не шёл.
Я лежала неподвижно, вглядываясь в густую темноту под бархатным балдахином, а мысли мои путались и рвались, словно тонкие нити в неумелых руках пряхи. В ночном безмолвии, ставшем вдруг невыносимо чутким, одно за другим всплывали эхо голосов минувшего дня.
Я слышала голоса послов — холодные, выверенные, точно удары чеканщика по металлу; в их поздравлениях сквозила расчётливая вежливость великих дворов. Сквозь них прорывалась грубоватая, пахнущая элем и сталью искренность отцовских вассалов, чьи клятвы были тяжелы и надежны, как гранит наших гор. Перед глазами мелькал смех подруг — яркий, летящий, но отравленный тонким, едва заметным жалом зависти. И над всем этим, подобно шелесту сухой листвы, вился вкрадчивый шёпот служанок; он казался мягким, как лебяжий пух, но за каждым словом пряталось неуемное, жадное любопытство тех, кто привык подсматривать за чужой судьбой сквозь замочную скважину.
И всё же сильнее всего звучал в голове другой голос. Тот, что я услышала утром, стоя в коридоре под дверью отцовского кабинета.
Так это был король Дании…
Я медленно повернулась на бок, сжав край покрывала. Что я знала о нём? Совсем немного — но и этого было достаточно, чтобы сердце сжималось. Говорили, что он суров, что море и кровь — его привычная стихия, что он взошёл на трон не молитвами, а силой и железом, свергнув родного отца.
А его брат…
Я зажмурилась.
Про брата же шептали иное, и в этих сумерках его имя ложилось на слух ледяным клеймом. Его поминали вполголоса, испуганно озираясь, будто этот человек обладал демоническим слухом и мог различить малейший вздох сквозь мили и крепостные стены.
О нём говорили как о звере в человечьем обличье: жесток без меры, безжалостен без причины. В его мире не существовало щита ни для нежных женщин, ни для невинных детей. Для него не было ни святости клятв, ни веса чести, ни милосердия к молящим — лишь голая, костлявая жажда добычи и бешеная, ничем не обузданная воля, сметающая всё на своем пути.
Особенно зловеще в ночной тишине оживали слухи о тех, кто попадал в его руки прежде. Шепотки служанок становились тонкими и колкими, точно уколы игл: говорили, что для пленниц его чертоги становились не домом, а склепом.
Рассказывали о дочерях знатных ярлов, чьи души выгорали дотла под его ледяным взором раньше, чем увядали их свадебные венки. О тех, кто замолкал навсегда, превращаясь в бесплотные тени, блуждающие по замку без права на стон или жалобу. В его покоях не слышали песен — только сухой шелест платьев и тяжёлые шаги хозяина, для которого женщина была лишь трофеем, вещью, которую ломают просто ради того, чтобы проверить её на прочность. От этих мыслей воздух под балдахином казался невидимой удавкой, и Мойра невольно прижала ладонь к горлу, словно уже чувствовала на нём холод этой железной удавки.
«Это лишь слухи», — сказала я себе. Но страх не слушал разума.
Я вспомнила взгляд рыжего короля в зале — тяжёлый, оценивающий, словно он видел во мне не девушку, а фигуру на доске, часть игры, правила которой мне неизвестны. И его голос… теперь я знала, где слышала его прежде.
Свеча у изголовья тихо треснула. Тень дрогнула на стене, и мне вдруг показалось, будто кто-то стоит в углу комнаты.
Я затаила дыхание.
— Это всего лишь ночь, — прошептала я себе. — И завтра всё будет по-прежнему.
Но почему-то в глубине души я уже знала: по-прежнему — не будет.
Я, должно быть, задремала — не глубоким сном, а той зыбкой дрёмой, где мысли ещё шевелятся, а тело уже тяжелеет. Потому я и не услышала, как открылась дверь. И не сразу поняла, что в комнате я больше не одна.
Сначала — тень. Затем чужое дыхание, слишком близкое.
Я успела приподняться на локтях, когда на мой рот легла ладонь — жёсткая, пахнущая кожей и железом. Крик умер во мне, не родившись.
— Тише, тише, леди, — прошептал голос над самым ухом. — Мы не причиним вам вреда.
Второй человек был у изножья кровати. Я почувствовала, как он схватил мои запястья и стал стягивать их грубой верёвкой. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышит весь замок.
Я забилась. Резко, отчаянно. Ногами — в темноту, в воздух, во всё, до чего могла дотянуться. Что-то с грохотом опрокинулось — стул или скамья, — свеча задрожала, пламя метнулось.
— Проклятье… — процедил кто-то.
— Тише! — снова тот же шёпот, уже злее. — Сказано же — тише.
Я попыталась укусить руку, закрывающую мне рот. Попыталась вырваться, выгнуться, закричать — хоть как-нибудь.
И тогда последовал удар.
Не сильный — но точный. Перед глазами вспыхнул свет, белый и слепящий, словно молния ударила внутри головы. Комната качнулась, тени расплылись, звуки ушли куда-то далеко, будто под воду.
Последнее, что я услышала, было глухое:
— Быстро. Она готова.
А потом — ничего.
Не знаю, сколько прошло времени. Когда сознание вернулось, оно пришло не сразу, а медленно, как свет сквозь туман. Сначала — качка. Глухая, настойчивая, будто сам пол подо мной дышал и жил своей волей. Потом — запах: сырость, гниль, смола и что-то ещё, тяжёлое, человеческое.
Я открыла глаза.
Надо мной была низкая тьма. Потолок — грубые доски, почерневшие от воды и дыма. Я лежала на голом полу, холодном и липком, покрытом грязью и чем-то склизким. При каждом движении корабля щели между досками скрипели и стонали, словно жаловались на собственную судьбу.
Корабль…
Я прислушалась — плеск воды у борта, ритмичный скрип вёсел, приглушённые голоса сверху. Ошибки быть не могло.
Меня похитили. Меня везут.
Я попыталась пошевелиться — руки были связаны, верёвка впивалась в запястья. Ноги тоже. Во рту — привкус крови. Голова ныла, будто внутри неё били молотом.
«Продать в рабыни?» — подумала я, и от одной этой мысли к горлу подкатила тошнота.
Нет. Нет, это не имеет смысла.
Отец заплатит за меня больше, чем стоит любая женщина на этом море. Больше, чем десяток рабынь, больше, чем груз серебра. Значит, я нужна не для рынка.
«Враги отца?» Я вспомнила разговоры о дани, о викингах, о союзах, о людях, что улыбаются за столом и точат ножи за спиной. Меня используют. Как залог. Как узел, в котором хотят стянуть чужую волю.