Страница 29 из 115
Они едва миновали густую дубовую рощу, как путь им преградил отряд всадников. Кони под ними были крепкогрудыми, поджарыми, с густыми гривами и горячим нравом, а доспехи воинов сверкали чистотой, отражая холодное солнце севера. На плащах патрульных красовался герб — знак дома Понтье.
— Стоять! — выкрикнул предводитель, молодой рыцарь с дерзким взглядом, осаживая коня прямо перед Эдвардом. — Вы вступаете в земли верного вассала короля Гуго. Кто вы такие и что за люди в вашем окружение? Нынче не то время, чтобы пропускать вооруженных чужаков без допроса.
Эдвард медленно, не делая резких движений, опустил капюшон. В его глазах не было страха, лишь спокойная уверенность того, кто ступает на дружественную землю, где клятвы имеют вес и надёжен кров на долгой дороге к дому.
— Передай своему господину, — голос Эдварда прозвучал твёрдо, перекрывая фырканье коней, — что тот, с кем он делил последний кусок хлеба под стенами цитадели Меллана, омываемого водами Сены и чью спину прикрывал на «поле боя» под Ланом, вернулся из земель восточных. Я — Эдвард, и я ищу своего брата по крови, графа Понтье.
Рыцарь на мгновение опешил, вглядываясь в черты лица путника, но всё еще медлил, положив руку на рукоять меча. Тогда Эдвард достал из-за пазухи пергамент с печатью архиепископа Адальберона.
— И если слова побратима тебе мало, — добавил он, разворачивая грамоту, — взгляни на это. Печать Реймса не терпит долгого ожидания на большой дороге.
Увидев изумрудный воск и знакомые начертания архиепископа, рыцарь мгновенно изменился в лице. Он спешился, коротким жестом приказав своим людям опустить копья.
— Простите мою ретивость, господин, — он склонил голову в коротком, но уважительном поклоне. — В эти дни предательство бродит по дорогам чаще, чем честные люди. Мой граф в Квентовике, он готовит флот по указу короля. Позвольте нам сопровождать вас. Он не поверит своим глазам, когда увидит, кого принесло в дорожной пыли!
Отряд тронулся в путь, теперь уже под защитой королевских вассалов. Мойра, ехавшая чуть позади, видела, как расправились плечи Эдварда. Здесь, в этих суровых землях, он был не просто странником, а человеком, имеющим имя и силу.
Хокон. По следам Мойры.
Хокону пришлось не сладко.
С тех пор как буря разметала море и стёрла с горизонта каргу беглецов, он со своими людьми облазил все берега Дании — от ветреных кос до тихих бухт, где солёная трава ложится под порывами западного ветра. Они переворачивали выбеленные морем доски, вглядывались в тёмные пятна на песке, расспрашивали рыбаков и купцов. Но море, как упрямый скальд, хранило свою тайну.
И вот однажды к нему явился гонец от Свейна, измученный, с солью на плаще и тревогой в глазах.
— Недалеко от Хадебю, — сказал он, — на побережье найдены обломки карги.
Хокон медленно выпрямился.
Хадебю… — древний торговый узел, где сходятся пути северных и южных морей, где каждая пристань знает цену серебру и крови. И там же — развилка судьбы.
От берега близ Хадебю дорога расходится надвое:
— к поселениям данов, под защиту знакомых ярлов; — или через земли вендов — мрачные леса и зыбкие гати — к далёкой Ладоге, к краю, где дом беглецов.
Хокон вышел к воде. Фьорд Вайле лежал тяжёлым свинцовым зеркалом, отражая низкое небо. Он долго смотрел на прилив, будто желая прочесть в нём ответ.
— Готовить драккар, — произнёс он наконец.
И в этих словах было больше, чем приказ. Это был вызов морю.
Люди задвигались быстро и слаженно: проверяли клёпки, подтягивали канаты, смолили швы. Щиты заняли свои места вдоль бортов, словно молчаливые свидетели предстоящей погони.
Если карга разбилась у Хадебю — значит, судьба уже ступила на сушу. Но пошла ли она к данам… или в сторону вендских лесов, где дорога к Ладоге тянется долгими днями и ночами?
Драккар мягко коснулся воды.
И Хокон понял: теперь решать будет не только его воля — но и ветер.
Море лежало перед Хоконом тёмным и холодным, как сталь вынутого клинка. Драккар уже готовили к выходу, люди работали молча — каждый знал, что промедление ныне равносильно гневу.
Но не моря он страшился.
Он думал о Свейне.
Свейн зверел с каждым днём. Не гневался — нет, гнев был бы легче. В нём росла та молчаливая ярость, что копится в вожде, привыкшем повелевать судьбой, но внезапно утратившем власть над своими планами из-за одной-единственной женщины.
Мойры.
Свейн не кричал. Не угрожал. Он лишь смотрел — и от этого взгляда у Хокона стыла кровь. С каждым рассветом требования становились жёстче.
— Ты не вернёшься без вести о ней. — Ты не станешь отдыхать, пока не найдёшь след.
И Хокон не ел, когда люди ели. Не спал, когда костры гасли. Он шёл вдоль берегов, пока ноги не начинали дрожать. Он слушал рассказы рыбаков до хрипоты в горле. Он вглядывался в обломки древесины так, словно они могли заговорить.
Свейн требовал не поисков — он требовал чуда.
А чудес море не даёт.
Хокон опёрся на борт драккара и закрыл глаза лишь на мгновение. Перед глазами вновь возник образ Мойры. Её красота была соткана из противоречий: нежная округлость девичьих форм и пугающее бесстрашие во взгляде. Волосы, подобные расплавленному червонному золоту, обрамляющие её лицо и глаза, в которых сияла озёрная синь... Она была дикой чайкой, чьи крылья он не успел подрезать. Она ускользнула слишком рано, не дав ему насытится вкусом покорения, не позволив вдоволь насладиться её сломленной волей. Победа была неполной и горькой, как морская соль, ведь он так и не увидел в её глазах признания своей силы.
Если она жива — она будет идти к Ладоге. Если она погибла — море уже забрало её имя.
И всё же… он не верил в её смерть. Что-то в нём — упрямое, как северный ветер, — твердило, что Мойра не из тех, кого смывает первая буря.
Но Свейн…
Свейн не простит ни моря, ни его.
И потому Хокон понимал: он ищет не только женщину. Он ищет собственное спасение.
— Парус поднять, — тихо приказал он.
И в этом приказе звучала не покорность, а вызов. Если судьба решила испытать его — пусть будет так. Но он найдёт след.
И вот драккар Хокона, рассекая серые воды, вошёл в тихую бухту и кинул якорь у Хадебю.
Над валами древнего торгового города клубился дым очагов, на причалах теснились купеческие суда, а за деревянными стенами гудела жизнь — медь звенела о медь, меха переходили из рук в руки, и чужие языки сплетались в единый шум.